Рецензия · 10. Переосмысляя суверенитет
← обычный вид главыНаведите курсор (или тапните) на абзац — подсветится пара EN↔RU. Выделите фрагмент русского текста, чтобы предложить улучшение — оно уйдёт issue в репозиторий.
10. Rethinking Sovereignty
10. Переосмысляя суверенитет
10.1 Preliminaries
10.1 Предварительные замечания
In Chapter 8, we laid out why we think that the very notions of statehood and nationhood must be abandoned, along with that of the nation state itself. They are relics of the Westphalian era. As we explained, there is much that we agree with in Balaji Srinivasan’s idea of the network state. However, we concluded that the best parts of his proposal can be captured by the idea of a blockchain-organised community.
В главе 8 мы объяснили, почему, на наш взгляд, нужно отказаться от самих понятий государственности и нации — а с ними и от национального государства как такового. Всё это реликты вестфальской эпохи. Как мы уже говорили, в идее сетевого государства Баладжи Шринивасана нам многое близко. И всё же мы пришли к выводу, что всё лучшее в его предложении вбирает в себя идея сообщества, организованного на блокчейне.
To be sure, there are some elements to the idea of the network state that seem to simplify things for us. For example, if network states hold physical territory and are recognised as equals of traditional states, then they should inherit the territorial sovereignty of traditional nation states. However, this simplification is an illusion. There is nothing gained by trying to cling to traditional notions of nation-state sovereignty. If we rethink governance for the post-Westphalian order, we have to rethink sovereignty as well, and while there will be a notion of sovereignty moving forward, it will look nothing like the kind of sovereignty that nation states exercise today. In this chapter, we will try to understand why.
Спору нет, кое-что в идее сетевого государства как будто упрощает нам задачу. Например, если сетевые государства владеют физической территорией и признаны равными традиционным государствам, им полагается унаследовать и территориальный суверенитет традиционных национальных государств. Но эта простота — иллюзия. Цепляясь за привычные представления о суверенитете национального государства, мы не выигрываем ничего. Раз мы переосмысляем управление для поствестфальского порядка, придётся переосмыслить и суверенитет: какое-то понятие суверенитета останется и впредь, но на тот суверенитет, которым сегодня обладают национальные государства, оно не будет похоже вовсе. В этой главе мы попробуем понять почему.
10.2 Post-state sovereignty
10.2 Постгосударственный суверенитет
There are many aspects of sovereignty, but the aspect that is most salient in the public imagination is that of territorial control. However, even today, when we talk about territorial control, there is no uniform notion of control. A nation state might have well-defined borders, but it typically cedes much of the control over its territory to regional governments (for example, provincial governments), local governments, individuals and organisations. The nation state might have the last word, but only within well-prescribed limits.
У суверенитета много граней, но в общественном воображении ярче всего одна — контроль над территорией. Однако единого понимания такого контроля нет даже сегодня. У национального государства могут быть чётко очерченные границы, но значительную часть контроля над своей территорией оно, как правило, уступает властям регионов (например, провинций), местным властям, отдельным людям и организациям. Последнее слово, возможно, и остаётся за национальным государством — но лишь в строго оговорённых пределах.
So, sovereignty is something of a shared project. There is no single sovereign that controls everything – contrary to Hobbes’ perspective in Leviathan.1 The philosopher Gottfried Wilhelm Leibniz (whom we discussed in Chapter 5, in our discussion of archives, and again in Chapter 6, in our discussion of smart contracts) had ideas about this subject, too. Living in the age shortly after the Peace of Westphalia, he envisioned a picture of sovereignty quite different from that of Hobbes.2 His idea was that there is not one kind of sovereignty but that there are many overlapping varieties tasked with control over different things.
Выходит, суверенитет — своего рода общее дело. Единого суверена, который контролировал бы всё, не существует — вопреки той картине, что Гоббс нарисовал в «Левиафане».1 Были свои мысли на этот счёт и у философа Готфрида Вильгельма Лейбница (мы вспоминали его в главе 5, говоря об архивах, и снова в главе 6, в разговоре о смарт-контрактах). Он жил в эпоху, наступившую вскоре после Вестфальского мира, и суверенитет видел совсем не по-гоббсовски.2 По его мысли, суверенитет не один: есть множество пересекающихся суверенитетов, и каждый ведает своим.
In an article titled ‘Social Sovereignty’, Robert Latham points out that nation states are not natural homes for sovereign control and that it was a long, slow process for them to acquire the sovereignty that they did:
В статье «Социальный суверенитет» (Social Sovereignty) Роберт Лейтем замечает: национальным государствам суверенный контроль вовсе не присущ от природы — суверенитет, который у них есть, они обретали долго и медленно:
The strengthening of claims over peoples and places by kings and the states they built – a process I label inclosure – took centuries and unfolded quite unevenly and in different forms. European states, for example, did not easily constitute national economies and most internal economic relations and practices in Europe were controlled by local authorities before the 19th century, despite early efforts to regulate foreign trade and to establish kingdom-wide coinage.3
Притязания королей — и выстроенных ими государств — на людей и земли крепли столетиями; этот процесс, который я называю внутренним огораживанием (inclosure), шёл весьма неравномерно и в самых разных формах. Европейским государствам, например, нелегко давалось создание национальных экономик: до XIX века большинством внутренних экономических связей и практик в Европе распоряжались местные власти — несмотря на ранние попытки регулировать внешнюю торговлю и завести единую монету для всего королевства.3
If we keep pressing on this idea of different sovereignties, then we may ask what makes something sovereign control as opposed to just plain control, and the answer has to be that there is no real interesting difference. Sovereign control is simply control that lies in the hands of a governing body or system of relations and which cannot easily be revoked. States that exist within a federation of states (for example, states within the United States of America) will have sovereign control over some things, and due to customs or constitutional orders, it is not easy to revoke that control. Sovereignty thus extends down to smaller and smaller levels of government and all the way down to individuals, who enjoy (or at least should enjoy) some forms of self-sovereignty.
Если додумывать идею разных суверенитетов до конца, встанет вопрос: чем суверенный контроль отличается от контроля просто? И ответ напрашивается один: никакой по-настоящему интересной разницы нет. Суверенный контроль — это просто контроль, сосредоточенный в руках управляющего органа или системы отношений, причём такой, который непросто отозвать. Штаты внутри федерации (например, штаты в составе Соединённых Штатов Америки) суверенно контролируют часть вопросов, и в силу обычаев или конституционного порядка отнять у них этот контроль нелегко. Так суверенитет спускается на всё более низкие этажи власти — вплоть до отдельных людей, которым доступны (или, по крайней мере, должны быть доступны) те или иные формы самосуверенности.
We often assume that physical territory must be under the control of some sovereign nation state, but there is really no reason for this to be so. Any level of human governance, down to the level of self-governance, has elements of sovereign control, and there is absolutely no reason why this dynamic conception of sovereign control would not apply to the control of physical territory. Specific entities might have sovereign control over military action or taxation or religion or culture or architecture or commerce or any combination of the above. Sovereignty is divided. It is not tied to nation states.
Мы привыкли считать, что физическая территория непременно должна подчиняться какому-нибудь суверенному национальному государству, но на деле никакой необходимости в этом нет. Элементы суверенного контроля есть на любом уровне управления, вплоть до самоуправления, — и решительно ничто не мешает распространить это динамичное понимание суверенного контроля и на контроль над физической территорией. У конкретного субъекта может быть суверенный контроль над военным делом, налогами, религией, культурой, архитектурой, торговлей — или над любым их сочетанием. Суверенитет разделён. К национальным государствам он не привязан.
Latham argues that the complexity of sovereignty goes far deeper than questions of how sovereignty is divided between governmental units. In his view, it is a mistake to think that sovereignty is restricted to agents of government at any specific level. Sovereignty can also (and often does) reside in social relations. In this vision, sovereignty is not controlled by some identifiable decision maker or governmental body but rather by the social relations of the community. In fact, Latham observes that this form of social sovereignty must precede territorial sovereignty, as territorial sovereignty is knit from a tapestry of pre-existing social relations:
Лейтем утверждает, что сложность суверенитета уходит куда глубже вопросов о том, как он поделён между звеньями власти. По его мнению, ошибочно думать, будто суверенитет закреплён за представителями власти какого-то определённого уровня. Он может жить — и часто живёт — в самих социальных отношениях. В такой картине суверенитет контролируют не какой-то опознаваемый субъект решений и не орган власти, а сами социальные отношения сообщества. Больше того, замечает Лейтем, такой социальный суверенитет неизбежно предшествует территориальному, ведь тот соткан из полотна уже существующих социальных отношений:
In grasping the implications of that rise for changing understandings of sovereignty, we should first question the close association of sovereignty with territory. State-based territoriality emerged only after states, for centuries, deployed forces in the organisation of judicial, administrative, constabulary and military realms. Political territory formed out of social and political spaces that became increasingly bounded by royal and feudal claims and rights, language, and systems of economic production and distribution. For example, by the time the 13th century came to England, an emerging English state was deploying courts, officials, taxes, codes, records and symbols.4
Чтобы понять, что это возвышение означает для меняющихся представлений о суверенитете, стоит прежде всего усомниться в тесной связке суверенитета с территорией. Государственная территориальность возникла лишь после того, как государства столетиями направляли силы на устройство судебной, административной, полицейской и военной сфер. Политическая территория складывалась из социальных и политических пространств, которые всё жёстче очерчивались королевскими и феодальными притязаниями и правами, языком, системами производства и распределения. Например, когда в Англию пришёл XIII век, нарождающееся английское государство уже пускало в ход суды, чиновников, налоги, кодексы, записи и символы.4
All of this means that when we talk about cyberstates or any blockchain community having sovereign control over either physical or non-physical territory, we are being necessarily vague about the form of sovereignty we are talking about, and we are being future-directed. Sovereign control can be maintained at every level of human and individual governance and in all manner of social relations. Sovereign control of physical territory need not be the natural prerogative of nation states nor any other kind of state nor even of governing institutions at all. On the contrary, states may well choose to be indifferent to whomever has sovereign control over physical territory, whatever that ends up meaning at the end of the day.
Всё это значит: когда мы говорим, что кибергосударства или какие-то блокчейн-сообщества суверенно контролируют территорию — физическую или нефизическую, — мы неизбежно оставляем расплывчатым, о какой форме суверенитета идёт речь, и говорим с прицелом на будущее. Суверенный контроль может сохраняться на любом уровне управления — человеческого и индивидуального — и в самых разных социальных отношениях. Суверенный контроль над физической территорией не обязан быть естественной прерогативой национальных государств — как и вообще каких-либо государств или даже управляющих институтов как таковых. Напротив, государства вполне могут решить, что им безразлично, у кого суверенный контроль над физической территорией, — что бы это в конечном счёте ни значило.
In contemplating what lies ahead for our future and that of the nation state, numerous scenarios have been proposed. A National Intelligence Council (NIC) report offers one potential scenario in which ‘The nation-state does not disappear, but countries increasingly organize and orchestrate “hybrid” coalitions of state and non-state actors which shift depending on the issue.’ It foresees an ‘increasing designation of special economic and political zones within countries’.5 In this scenario, while nation states do not vanish into obsolescence, their role and function evolve significantly. Greater emphasis would be placed on creating special economic and political zones within countries – areas distinguished by their unique regulatory frameworks designed to foster economic growth and innovation.6
О том, что ждёт впереди нас — и национальное государство, — предложено немало сценариев. Один из них даёт доклад Национального совета по разведке США (NIC): «Национальное государство не исчезает, но страны всё активнее собирают и направляют „гибридные“ коалиции государственных и негосударственных акторов, состав которых меняется в зависимости от вопроса». Доклад предвидит «всё более широкое выделение специальных экономических и политических зон внутри стран».5 В этом сценарии национальные государства не уходят в небытие, но их роль и функции заметно меняются. Упор всё больше делается на создание внутри стран специальных экономических и политических зон — территорий со своими правилами регулирования, задуманными ради экономического роста и инноваций.6
The NIC-report scenario has parallels to ‘neomedievalism’ in political theory, first introduced by Hedley Bull in his 1977 work The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics as a means to describe the diminishing authority and control of nation states in the context of an increasingly globalised society. To Bull, this system would ‘avoid the classic dangers of the system of sovereign states by a structure of overlapping structures and cross-cutting loyalties that hold all peoples together in a universal society while at the same time avoiding the concentration inherent in a world government.’ He elaborates on the consequences of such a view:
Сценарий из доклада NIC перекликается с «неомедиевализмом» в политической теории — понятием, которое Хедли Булл ввёл в 1977 году в книге «Анархическое общество» (The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics), чтобы описать, как в глобализирующемся обществе тают власть и контроль национальных государств. По Буллу, такая система «избегала бы классических опасностей системы суверенных государств благодаря конструкции из пересекающихся структур и перекрёстных лояльностей, которая удерживает все народы в едином универсальном обществе и в то же время избегает концентрации, свойственной мировому правительству». Последствия такого взгляда он разворачивает подробнее:
It is also conceivable that sovereign states might disappear and be replaced not by a world government but by a modern and secular equivalent of the kind of universal political organisation that existed in Western Christendom in the Middle Ages. In that system, no ruler or state was sovereign in the sense of being supreme over a given territory and a given segment of the Christian population; each had to share authority with vassals beneath, and with the Pope and (in Germany and Italy) the Holy Roman Emperor above. The universal political order of Western Christendom represents an alternative to the system of states which does not yet embody universal government.7
Мыслимо и то, что суверенные государства исчезнут, а на смену им придёт не мировое правительство, а современный светский аналог той универсальной политической организации, что существовала в западном христианском мире в Средние века. В той системе ни один правитель и ни одно государство не были суверенны в смысле верховенства над определённой территорией и определённой частью христианского населения; каждому приходилось делить власть с вассалами внизу, а также с папой и (в Германии и Италии) императором Священной Римской империи наверху. Универсальный политический порядок западного христианского мира — альтернатива системе государств, ещё не воплощающая в себе всеобщего правительства.7
In his 1999 book Legal Rules and International Society, Anthony Clark Arend claims that Bull’s identified trends had become even more pronounced by the end of the twentieth century. Arend argues that the emergence of a ‘neo-medieval’ system would have profound implications for the creation and operation of international law.8
В книге 1999 года «Правовые нормы и международное общество» (Legal Rules and International Society) Энтони Кларк Аренд утверждает, что тенденции, подмеченные Буллом, к концу XX века проступили ещё резче. Становление «неомедиевальной» системы, доказывает Аренд, глубоко скажется на том, как создаётся и действует международное право.8
Aside from the forces of globalism, mass migration and multiculturalism increasingly undermine nation state sovereignty and interstate forms of governance. Migration and cultural pluralism lead to dynamic cultural values within a national territory, with the result that such values no longer neatly correspond to nation state boundaries. Stephen J. Kobrin, in his 1998 paper ‘Back to the Future: Neomedievalism and the Postmodern Digital World Economy’, argued that the sovereign state as we know it – defined within certain territorial borders – was about to change profoundly, if not to wither away, due in part to the digital world economy created by the Internet. Kobrin saw cyberspace as a trans-territorial domain operating outside of the jurisdiction of national law.9
Суверенитет национальных государств и межгосударственные формы управления подтачивает не только глобализм: всё сильнее их размывают массовая миграция и мультикультурализм. Из-за миграции и культурного плюрализма культурные ценности внутри страны приходят в движение — и уже не совпадают аккуратно с границами национальных государств. Стивен Дж. Кобрин в статье 1998 года «Назад в будущее: неомедиевализм и постмодернистская цифровая мировая экономика» (Back to the Future: Neomedievalism and the Postmodern Digital World Economy) доказывал, что привычное нам суверенное государство — очерченное определёнными территориальными границами — вот-вот изменится до неузнаваемости, а то и отомрёт, не в последнюю очередь из-за цифровой мировой экономики, порождённой интернетом. Кобрин видел в киберпространстве надтерриториальную сферу, действующую вне юрисдикции национального права.9
10.3 Formalising a new vision of sovereignty
10.3 Формализуя новое видение суверенитета
We have argued that the idea of sovereignty is coming under pressure and that this is due to a number of factors, including the fact that the very distinction between state and non-state actors will be porous in the future we envision. In fact, we believe it is already porous. What, fundamentally, is the difference between an official state and some other organisation? It certainly is not the population or the size of its economy. We ultimately need a new way of formalising this new idea of sovereignty.
Мы уже показали: идея суверенитета испытывает давление, и причин тому несколько — в том числе та, что в будущем, каким мы его видим, сама граница между государственными и негосударственными акторами станет проницаемой. По правде говоря, мы убеждены, что она проницаема уже сейчас. Чем, по большому счёту, официальное государство отличается от любой другой организации? Уж точно не численностью населения и не размером экономики. В конечном счёте нам нужен новый способ формализовать это новое понимание суверенитета.
Monaco, which has been an independent state since 25 February 1489, has a 2.02-square-kilometre footprint, with around 39,000 total residents.10 The Republic of Nauru covers an area of twenty-one square miles and has a population of approximately 10,000 inhabitants.11 Tuvalu covers an area of twenty-six square kilometres and has a population of just over 10,500 people.12 These states dwarf Vatican City, which is officially a nation state, although it does not have a seat in the UN. It has a territorial footprint of 0.44 square kilometres13 and is home to between 700 and 800 people of which only 618 are recognised as Vatican citizens.14
Монако — независимое государство с 25 февраля 1489 года — занимает 2,02 квадратного километра, и живёт в нём около 39 000 человек.10 Республика Науру раскинулась на 21 квадратной миле, а население её — примерно 10 000 жителей.11 Тувалу занимает 26 квадратных километров, и живёт там чуть больше 10 500 человек.12 Но и эти государства — гиганты рядом с Ватиканом, который официально считается национальным государством, хотя и не имеет кресла в ООН. Его территория — 0,44 квадратного километра,13 а живёт в нём от 700 до 800 человек, из которых лишь 618 признаны гражданами Ватикана.14
You might argue that while these states are tiny, they have a lot of wealth. However, this is not true for them all (for example, Tuvalu), and it is worth emphasising that there are even very large nation states with small economies. Indeed, there are nation states that have economies that are smaller than those of online video games.
Вы возразите: государства эти крошечные, зато богатые. Но это верно не для всех (взять хотя бы Тувалу), и стоит подчеркнуть: бывают и очень большие национальные государства с маленькой экономикой. Больше того, есть национальные государства, чья экономика меньше, чем у онлайн-видеоигр.
As early as 2002, Ted Castronova argued that the then-popular video game Ultima Online had a larger economy than some nation states, and if we looked at the per capita gross national product of Ultima, we would find that it held up quite well against established nation states. As Castronova noted, ‘The nominal hourly wage is about $3.42 per hour, and the labors of the people produce a GNP per capita somewhere between that of Russia and Bulgaria.’15 More interestingly, and setting aside per capita GDP, there are nation states which have a lower overall GDP than some online virtual worlds. Back in 2002, Castronova pointed out that Liberia’s entire GDP was smaller than that of Ultima Online. Who knows how it would compare with subsequent, much larger virtual worlds like Fortnite?
Ещё в 2002 году Тед Кастронова утверждал, что экономика популярной в те годы видеоигры Ultima Online больше, чем у некоторых национальных государств, а если посчитать валовой национальный продукт Ultima на душу населения, окажется, что она вполне выдерживает сравнение с давно признанными государствами. Как отмечал Кастронова, «номинальная почасовая ставка — около 3,42 доллара в час, а труд населения даёт подушевой ВНП где-то между уровнями России и Болгарии».15 Но что ещё интереснее: если отвлечься от подушевого ВВП, найдутся национальные государства, чей совокупный ВВП меньше, чем у некоторых виртуальных онлайн-миров. Уже тогда, в 2002 году, Кастронова указывал, что весь ВВП Либерии меньше, чем у Ultima Online. А как бы этот ВВП смотрелся рядом с более поздними, куда более крупными виртуальными мирами вроде Fortnite — кто знает?
All of this prompts us to ask: Might there not be a successor virtual world with perfectly legitimate claims to being a peer to a traditional nation state? The discriminating criterion cannot be the size of an economy or population or a significant land footprint.
Всё это подводит нас к вопросу: не появится ли следом виртуальный мир, с полным правом претендующий на равенство с традиционным национальным государством? Провести границу по размеру экономики, численности населения или внушительной территории не выйдет.
There are already special economic zones (SEZs) larger than some nation states. Some of them have more people, and some have greater wealth. King Abdullah Economic City, an SEZ in Saudi Arabia, is supposed to eventually house two million people in an area the size of Washington, D.C. If that happens, both its population and landmass will dwarf many nation states. All of this prompts the question: What is the difference between an SEZ and a state? Could the answer turn on who has sovereign control over the territory? It seems not. The notion of sovereign control over territory is being deconstructed before our eyes. Governments already cede some sovereignty to SEZs, and it should not go unremarked that they often cede control of territory to United States military bases, which among other things, bring their own policing and judicial mechanisms. Our point is that just as the traditional notion of a nation state cannot be grounded in its land footprint or population or wealth, it cannot be grounded in sovereign control, because sovereignty itself is a very complex and dynamic concept – one that deserves some reflection.
Уже сегодня существуют специальные экономические зоны (СЭЗ) крупнее некоторых национальных государств. В одних больше людей, в других — больше богатства. Экономический город короля Абдаллы (King Abdullah Economic City), СЭЗ в Саудовской Аравии, должен со временем вместить два миллиона человек на территории размером с Вашингтон. Если так и случится, он и населением, и площадью оставит позади многие национальные государства. И снова напрашивается вопрос: чем СЭЗ отличается от государства? Может быть, всё дело в том, у кого суверенный контроль над территорией? Похоже, что нет. Само понятие суверенного контроля над территорией на наших глазах разбирают по кирпичику. Правительства уже уступают часть суверенитета СЭЗ; и нельзя не отметить, что контроль над территорией они нередко уступают и военным базам Соединённых Штатов, а те, помимо прочего, привозят с собой собственную полицию и собственный суд. Мы вот к чему ведём: как традиционное понятие национального государства не обосновать территорией, населением или богатством, так не обосновать его и суверенным контролем: суверенитет сам по себе — понятие очень сложное и подвижное, и над ним стоит задуматься.
Leibniz, as we noted in the opening section of this chapter, argued that there is no single unified notion of sovereignty. He argued that matters are not as simple as Hobbes imagined in Leviathan, with a single sovereign ruler holding control over everything. Rather, different kinds of sovereignties overlap each other. His thought was that the Church might hold some sovereignty, the Habsburg Empire a different kind of sovereignty and principalities yet another. Let us dive deeper into the idea of mixed sovereignties.
Лейбниц, как мы отмечали в первом разделе этой главы, утверждал: единого, цельного понятия суверенитета не существует. Всё устроено не так просто, как виделось Гоббсу в «Левиафане», где один-единственный суверен держит под контролем всё. Напротив, разные виды суверенитета пересекаются друг с другом. Мысль Лейбница была такова: у Церкви может быть один суверенитет, у империи Габсбургов — суверенитет иного рода, у княжеств — ещё один. Присмотримся же к идее смешанных суверенитетов внимательнее.
We first need to see that many variables are in play here. It is not enough to say that a state or community has sovereignty over some territory. It may have sovereignty over one kind of activity but not another. And that sovereignty could be limited by time (perhaps it does not have taxation authority during regularly occurring tax holidays, for example). And for that matter, it could be limited by what we could call a context – here, taking context to be a certain set of circumstances. For example, one might have the authority to raise a militia only during times of conflict or to issue taxes only in times of economic growth. Contexts, so understood, would differ from times in that the sovereignty is not on a regular schedule but is contingent on certain conditions holding. It might also be limited to a certain domain, which could be either physical territory or network territory. And even when this is narrowly circumscribed, the sovereignty might only extend to a particular group of people.
Для начала нужно увидеть, как много здесь переменных. Сказать, что государство или сообщество обладает суверенитетом над некой территорией, — мало. Оно может обладать суверенитетом над одним видом деятельности, но не над другим. Сам этот суверенитет может быть ограничен во времени (например, право взимать налоги, возможно, пропадает на время регулярных налоговых каникул). Больше того, его может ограничивать то, что мы назовём контекстом, — понимая под контекстом определённый набор обстоятельств. Скажем, созывать ополчение позволено лишь во время конфликта, а вводить налоги — лишь в пору экономического роста. Контекст в таком понимании отличается от времени тем, что суверенитет привязан не к регулярному расписанию, а к тому, выполняются ли определённые условия. Суверенитет может быть ограничен и определённой областью — будь то территория физическая или территория сетевая. И даже когда всё это очерчено узко, суверенитет может распространяться лишь на отдельную группу людей.
Our goal here is not to provide the most general formalisation of sovereignty but rather to develop one that is relevant for communities organised with the help of blockchain technologies. As we will see, even with this circumscribed concept of sovereignty, there are many variables at play. For example, a community might have sovereignty over an activity like taxation for a group of people that are citizens, but only involving certain activities (say retail sales), in a domain that is defined by the network and only in certain contexts (say when the activities take place during times of economic growth). A physically overlapping community might have sovereignty over different persons or activities (visitors and gambling, let us say, and during wartime). You can be as fine-grained as you wish in carving up the space of sovereignty. One community might have sovereignty over public health issues, another over territory and another over public welfare, but all are indexed to specific domains and contexts, persons, and activities.
Наша цель здесь — не построить самую общую формализацию суверенитета, а выработать такую, которая пригодится сообществам, организованным с помощью блокчейн-технологий. Как мы увидим, даже при таком суженном понятии суверенитета в игре остаётся много переменных. Например, сообщество может обладать суверенитетом над такой деятельностью, как налогообложение, применительно к группе людей — своим гражданам, но лишь для определённых операций (скажем, розничных продаж), в области, заданной сетью, и лишь в определённых контекстах (скажем, когда всё это происходит в период экономического роста). Физически пересекающееся с ним сообщество может обладать суверенитетом над другими людьми или другой деятельностью (скажем, над приезжими и азартными играми — и только в военное время). Кроить пространство суверенитета можно сколь угодно тонко. Одно сообщество может держать суверенитет над вопросами общественного здоровья, другое — над территорией, третье — над социальным обеспечением, но всё это привязано к конкретным областям и контекстам, людям и видам деятельности.
As a step to formalising this, let us say that a community c is sovereign over activity a, for a group of persons g, in the domain of activity d, in context x. So, sovereignty is a five-place relation like this:
Двинемся к формализации: скажем, что сообщество c суверенно в отношении деятельности a, для группы лиц g, в области деятельности d, в контексте x. Иначе говоря, суверенитет — вот такое пятиместное отношение:
Sovereign (c, a, g, d, x)
Суверенно (c, a, g, d, x)
This formalism, in and of itself, fails to solve problems of conflicting sovereignties. Still, it is a tool that can help us identify points of conflict and paths to avoiding conflict by dividing sovereignties appropriately. It is a tool to help us visualise the ways in which we can set the relevant parameters of sovereignty.
Сам по себе этот формализм не решает проблем конфликтующих суверенитетов. И всё же это инструмент: он помогает находить точки конфликта — и пути в обход конфликта, через правильное разделение суверенитетов. Инструмент, который позволяет наглядно представить, как можно задавать нужные нам параметры суверенитета.
As a next step in understanding sovereignty, let us distinguish de facto sovereignty from de jure sovereignty.16
Следующий шаг в понимании суверенитета — различить суверенитет де-факто и суверенитет де-юре.16
A community c has de facto sovereignty over activity a, for a group of people g, in domain d and context c, just in case the community has a largely unchallenged ability to exercise control of activity a, for a group of persons g and so on.
Сообщество c обладает суверенитетом де-факто над деятельностью a, для группы людей g, в области d и контексте c, в том и только том случае, если сообщество способно контролировать деятельность a для группы лиц g и так далее — и эту способность практически никто не оспаривает.
A community c has de jure sovereignty over activity a, for group of persons g, in domain d and context c, just in case the community has either moral or legal justification for uniquely being in a position to exercise unchallenged control of activity a, for group of persons g and so on.
Сообщество c обладает суверенитетом де-юре над деятельностью a, для группы лиц g, в области d и контексте c, в том и только том случае, если у сообщества есть моральное или правовое основание быть единственным, кому принадлежит никем не оспариваемый контроль над деятельностью a, для группы лиц g и так далее.
Given these definitions of sovereignty, it should be clear that there are an unlimited number of ways to divide up sovereignty and unlimited ways in which sovereignties might intermesh with each other. In the simplest case, there is just one Hobbesian authority that has sovereign control over everything. However, as sovereignty can be divided, and different kinds of domains and activities and groups of individuals can overlap in unlimited ways, there are likewise unlimited possible interwoven sovereignties.
При таких определениях суверенитета ясно: делить суверенитет можно бесконечным числом способов, и способов, какими суверенитеты могут сцепляться друг с другом, тоже бесконечно много. В простейшем случае есть лишь одна гоббсовская власть, держащая суверенный контроль надо всем. Но раз суверенитет делим, а разные области, виды деятельности и группы людей могут пересекаться как угодно, то бесконечно разнообразны и возможные переплетения суверенитетов.
This leads us back to the question of nation states. Nation states do not all exercise the same kinds of sovereignties; as we have seen, they can and do cede control over some activities and some territories and some individuals. While we might think that physical territory is a very special domain, it is certainly not the only way to fill the domain variable. One might, for example, identify the domain with a network or a membership in a blockchain community.
Это возвращает нас к вопросу о национальных государствах. Не все они распоряжаются суверенитетом одного и того же рода: как мы видели, они могут уступать — и уступают — контроль над некоторыми видами деятельности, некоторыми территориями и некоторыми людьми. Нам может казаться, что физическая территория — область совершенно особая, но это заведомо не единственный способ заполнить переменную области. Можно, например, отождествить область с сетью или с членством в блокчейн-сообществе.
What all of this means, from a theoretical perspective and we believe from a practical perspective, is that no single form of sovereignty is special. There are just different ways to set the parameters. If this is right, then perhaps the idea of a nation state is not incoherent, as it is just one of many ways to set the input variables for sovereignty. However, the bigger question then becomes this: Since different communities will have different sovereignties, is there any point in setting a few hundred of those communities apart as being somehow special? A better outcome, we think, is to set aside the idea of states altogether and think in terms of communities, each with different kinds of interests and different forms of sovereign control. Whether they organise with each other will depend on their interests.
Из всего этого следует — с точки зрения теории, а по нашему убеждению и практики, — что ни у одной формы суверенитета нет особого статуса. Есть лишь разные способы задать параметры. Если это так, то идея национального государства, возможно, и не лишена смысла: это просто один из многих способов задать входные переменные суверенитета. Но тогда встаёт вопрос покрупнее: раз у разных сообществ будут разные суверенитеты, есть ли смысл выделять несколько сотен таких сообществ как нечто особенное? Лучший выход, полагаем мы, — вовсе отложить идею государства в сторону и мыслить сообществами, у каждого из которых свои интересы и свои формы суверенного контроля. А будут ли они объединяться друг с другом — зависит от их интересов.
10.4 Territorial sovereignty revisited
10.4 Возвращаясь к территориальному суверенитету
At many points in this book, we have discussed territorial sovereignty, which on the one hand, could indicate a sovereign that has control over everything within a physical territory but, on the other hand, could indicate very limited sovereignty. We also saw that there may be many communities within a physical territory, each with different kinds of sovereign control. All of this raises the question of what happens when we get to the nitty gritty of people on the ground within the same physical territory.
Мы много раз говорили в этой книге о территориальном суверенитете. За этими словами может стоять, с одной стороны, суверен, который контролирует всё в пределах физической территории, а с другой — суверенитет весьма ограниченный. Мы видели и то, что в пределах одной физической территории может существовать много сообществ, и у каждого — свой род суверенного контроля. Всё это подводит к вопросу: а что происходит, когда доходит до самой сути — до живых людей на земле, делящих одну и ту же физическую территорию?
This brings us back to cases like the Rwandan genocide and, as we write this, the conflict between Israel and Hamas within Gaza. What happens when people of conflicting values occupy the same physical footprint? Is conflict not inevitable? And are nation states not required to ameliorate these conflicts?
Это возвращает нас к случаям вроде геноцида в Руанде или — в дни, когда мы пишем эти строки, — конфликта между Израилем и ХАМАСом в секторе Газа. Что происходит, когда один и тот же клочок земли занимают люди с несовместимыми ценностями? Разве тут обойдётся без конфликта? И разве не нужны национальные государства, чтобы такие конфликты смягчать?
However, these questions have things backwards. Perhaps it is our fetish for states and state control and state territorial sovereignty that gives rise to these conflicts and to the human rights abuses that extrude from them. That certainly appears to be the case in the Rwandan genocide, which stemmed from having diverse tribes kettled together within terrestrial borders established by nation states attempting to install the Westphalian order where it had no business being installed.
Но эти вопросы ставят всё с ног на голову. Возможно, сами конфликты — и вырастающие из них надругательства над правами человека — порождает именно наш фетиш: государство, государственный контроль, государственный территориальный суверенитет. Именно так, судя по всему, и было с геноцидом в Руанде: он вырос из того, что разные племена согнали в один котёл — внутрь земных границ, прочерченных национальными государствами, которые пытались насадить вестфальский порядок там, где ему было совершенно нечего делать.
But how can this possibly work? If people belong to different networks or blockchain communities, they still must come into contact with each other in places like Palestine, so do we not have the same old problems? But upon closer inspection, we really do not have the same problems.
Но как это вообще может сработать? Пусть люди принадлежат к разным сетям или блокчейн-сообществам — им всё равно приходится сталкиваться друг с другом в таких местах, как Палестина; выходит, перед нами всё те же старые проблемы? Однако при ближайшем рассмотрении оказывается: вовсе не те же.
It is true enough that people of diverse values and religious and economic principles will, at times, inhabit the same physical space, but this only becomes a problem if we imagine that control of physical territory gives one warrant to control the values and principles of the individuals who live and do business there. To illustrate this idea, consider the case of an international hotel in a large city. As you pass through the lobby, you will doubtless see many people with diverse values, religious beliefs, economic ideologies and so on. However, it is exceedingly rare to see conflicts between such groups break out in these spaces because it is not the business of international hotels to impose values or religious beliefs or economic ideologies on their guests. Guests are welcome to stay regardless of their beliefs as long as they pay their bills and do not create trouble for other guests. Each guest must still abide by the principles of their governments and pay their taxes and so forth, but that is no business of the hotel.17
Спору нет: люди с разными ценностями, религиозными и экономическими принципами порой будут делить одно и то же физическое пространство. Но проблемой это становится, лишь если мы воображаем, будто контроль над физической территорией даёт право контролировать и ценности, и принципы тех, кто на ней живёт и ведёт дела. Чтобы пояснить эту мысль, возьмём международный отель в большом городе. Пройдя через холл, вы наверняка увидите множество людей с самыми разными ценностями, религиозными убеждениями, экономическими идеологиями и так далее. Однако конфликты между такими группами вспыхивают здесь крайне редко — потому что навязывать гостям ценности, веру или экономическую идеологию не дело международного отеля. Гостям рады независимо от их убеждений — лишь бы они оплачивали счета и не доставляли неприятностей другим постояльцам. Каждый гость по-прежнему обязан соблюдать установления своего правительства, платить налоги и так далее — но это уже не забота отеля.17
Hotels are not the only places where the terrestrial authority is indifferent to the values and beliefs of the people passing through. Airports, for example, ordinarily do not care about your values or the income tax wherever you come from.18 They just expect you to pass through without causing trouble for others. Such authorities, whether they be hotels or airports, are not ordinarily considered to be tyrants for the simple reason that their portfolio of demands is very limited: whatever your values, take care of your business and do not create problems for us or other guests.
Отели — не единственные места, где земная власть равнодушна к ценностям и убеждениям тех, кто через них проходит. Аэропорту, например, обычно нет дела ни до ваших ценностей, ни до подоходного налога в стране, откуда вы приехали.18 От вас ждут одного — чтобы вы прошли, не создавая неприятностей другим. Такую власть — будь то отель или аэропорт — обычно не считают тиранией по той простой причине, что перечень её требований очень короток: каковы бы ни были ваши ценности, занимайтесь своими делами и не создавайте проблем ни нам, ни другим гостям.
But now, we want to ask why it is unthinkable to imagine that terrestrial authorities – that is, authorities in charge of maintaining order within a physical location – could have limited portfolios. What if they were not in charge of enforcing religious beliefs or moral codes or raising taxes to provide welfare for others or raising armies? What if they were just in the business of maintaining only enough physical order so that overlapping online community members within the same space can conduct their business?
Но теперь мы хотим спросить: почему же немыслимо представить, что и у земных властей — то есть у тех, кто отвечает за поддержание порядка в физическом месте, — перечень требований может быть ограниченным? Что, если бы они не навязывали религиозных убеждений и моральных кодексов, не собирали налоги на чужое социальное обеспечение, не набирали армии? Что, если бы их делом было лишь поддерживать физический порядок — ровно настолько, чтобы члены пересекающихся онлайн-сообществ, оказавшиеся в одном пространстве, могли заниматься своими делами?
This vision requires that sovereignty over physical territory – the role of keeping order there – is not the province of any single state but is rather state-indifferent. The parties in charge of maintaining order within a physical space could be recorded on a decentralised global registry, with no one power having authority over the registry. Once there is a decentralised record of territorial control, we can entertain new ideas about the nature of the control itself. A global community might well accept the presence of local policing for reasons of safety but reject attempts to control cultural and ethical values within the territory.
Такое видение требует, чтобы суверенитет над физической территорией — роль хранителя порядка на ней — не был вотчиной какого-то одного государства, а был к государствам безразличен. Тех, кто отвечает за порядок в физическом пространстве, можно записать в децентрализованный всемирный реестр — реестр, над которым не властна ни одна держава. А когда есть децентрализованная запись о том, кто контролирует территорию, можно по-новому взглянуть и на природу самого контроля. Глобальное сообщество вполне может принять присутствие местной полиции — ради безопасности, — но отвергнуть попытки контролировать культурные и этические ценности в пределах территории.
And here, finally, we get to the deep point. Blockchain technologies point the way to strategies for completely decentralised-yet-cooperative ways of organising ourselves, and this can apply to more than just economic cooperation through protocols like Bitcoin and Ethereum. It can apply to the very idea of property control. This leads us to the topic of decentralised property registries.
И вот здесь мы наконец подходим к самому главному. Блокчейн-технологии указывают путь к стратегиям полностью децентрализованной, но кооперативной самоорганизации — и дело не сводится к экономической кооперации через протоколы вроде Bitcoin и Ethereum. То же самое приложимо к самой идее контроля над собственностью. Так мы выходим к теме децентрализованных реестров собственности.
10.5 Decentralised property registries
10.5 Децентрализованные реестры собственности
Throughout this book, we have been talking about how governmental sovereignty is fragmenting. One lesson is that fragmentation by itself does not solve the problems we face. However, it might also be that, for certain purposes, fragmentation works against us. Sometimes, solutions must be global in scale. An obvious case in point would be cryptocurrencies like BTC and ETH, which are, without a doubt, global currencies. They are not designed to be used only in certain countries or certain communities. The Bitcoin and Ethereum protocols are both global in their reach.
На протяжении всей книги мы говорим о том, как дробится суверенитет правительств. Один из уроков: само по себе дробление не решает стоящих перед нами проблем. Но возможно и другое: для некоторых целей дробление работает против нас. Иногда решение должно быть глобального масштаба. Очевидный пример — криптовалюты вроде BTC и ETH: это, вне всякого сомнения, глобальные валюты. Они не задуманы так, чтобы ими пользовались лишь в отдельных странах или отдельных сообществах. Протоколы Bitcoin и Ethereum оба глобальны по охвату.
Often, when people talk about ‘globalisation’, they use the term to mean something negative since many forms of globalisation also come with centralisation. However, if something can be global yet decentralised, like BTC and ETH, then that is fundamentally a win because it avoids introducing a central global authority. Indeed, for certain purposes, like sending money to friends around the world, we definitely want the protocol to be global. It would be senseless for all cryptocurrencies to be tied to small individual communities or specific terrestrial locations. Even if there were markets to exchange our individual local currencies, those markets would have to be global in their scope. Fundamentally, we need some applications – like payment applications – to be global yet still decentralised. Sharding, as described in Chapter 3, is counterproductive for such applications.
О «глобализации» часто говорят как о чём-то дурном — ведь многие формы глобализации приходят в связке с централизацией. Но если что-то может быть глобальным, но децентрализованным, как BTC и ETH, — это уже принципиальный выигрыш: обходимся без единого всемирного центра власти. Больше того, для некоторых целей — скажем, послать деньги друзьям в разных концах света — протокол нам определённо нужен глобальный. Было бы нелепо привязывать все криптовалюты к маленьким отдельным сообществам или конкретным точкам на земле. Даже будь у нас рынки для обмена наших местных валют друг на друга, эти рынки пришлось бы делать глобальными по охвату. В сущности, некоторые приложения — например платёжные — нужны нам глобальными, но всё же децентрализованными. Шардирование, описанное в главе 3, для таких приложений контрпродуктивно.
What other applications are possible for such global, non-sharded technology? One application would be in the role of negotiating trade agreements and, for that matter, any sort of international agreement. The whole idea of a negotiation is that there are parties with competing, if not conflicting, interests. To balance these interests and ensure affected parties have a voice in the proceedings, they must form a kind of umbrella community, inclusive of the parties in conflict, in order to negotiate the terms of the agreement. The idea is that negotiations are easier to accomplish when records of agreements and the goals thereof are transparent to all interested parties and, indeed, are not under the exclusive control of one party to the negotiations. Centralisation is an obstacle to agreements between parties with distinct interests and goals.
Где ещё может пригодиться такая глобальная, нешардированная технология? Один из вариантов — переговоры о торговых соглашениях, да и, если на то пошло, о любых международных договорах. Сама суть переговоров в том, что за столом сходятся стороны, чьи интересы конкурируют, а то и прямо сталкиваются. Чтобы уравновесить эти интересы и дать затронутым сторонам голос в процессе, участники должны образовать своего рода зонтичное сообщество — включающее и стороны конфликта, — и уже внутри него согласовывать условия соглашения. Замысел такой: договариваться легче, когда записи о договорённостях и стоящих за ними целях прозрачны для всех заинтересованных сторон и, более того, не находятся в единоличном распоряжении одного из участников переговоров. Централизация — препятствие для соглашений между сторонами с разными интересами и целями.
In this section, we want to look at another candidate for something that could benefit from being global yet decentralised: property registries. That might initially sound like a crazy idea. After all, we are used to property records being kept locally – with a title company, for example, or as in Mexico several years ago, with a notaría. We have already covered the difficulties with those sorts of property registries. They are points of failure and corruption, and in many locations around the world, they do not provide security for property owners. We have touched on this topic several times, but it is an important one, and it is time for us to put together a positive proposal for how property might be registered on a global blockchain. First, however, let us revisit the horror shows that constitute the systems of property registration existing around the world today.
В этом разделе мы хотим присмотреться к ещё одному кандидату — к тому, чему тоже пошло бы на пользу быть глобальным, но децентрализованным: к реестрам собственности. Поначалу идея может показаться безумной. Мы ведь привыкли, что записи о собственности хранятся на месте — например, в титульной компании или, как в Мексике ещё несколько лет назад, в notaría. О трудностях с такими реестрами собственности мы уже говорили. Это точки отказа и коррупции, и во многих уголках мира собственникам они защиты не дают. Мы касались этой темы не раз, но она важна, и нам пора собрать воедино конструктивное предложение: как можно регистрировать собственность в глобальном блокчейне. Но прежде ещё раз оглядим тот театр ужасов, который представляют собой сегодняшние системы регистрации собственности по всему миру.
Transparency International, a nongovernmental organisation (NGO) that studies corruption in land administration services, reports that globally, one in five people has had to pay bribes to land administration officials to maintain their property rights. In Africa, the reported number is one in two,19 and some reports suggest that the number of property owners that must pay bribes in Africa is closer to 100%.20
Transparency International — неправительственная организация (НПО), изучающая коррупцию в работе земельных служб, — сообщает: в мире каждому пятому приходилось платить взятки земельным чиновникам, чтобы сохранить права на свою собственность. В Африке, по имеющимся данным, платит каждый второй,19 а некоторые отчёты говорят, что доля собственников, вынужденных давать взятки, в Африке приближается к 100 %.20
In 2019, the African Development Bank met to discuss this problem. In that meeting, Ivory Coast Minister of Justice Sansan Kambile observed, ‘Without land tenure security, and the various implications, no development can be sustainable.’ He was not wrong about this. In many countries, the principal economic opportunities are agricultural; if land ownership and other elements of land administration are not stable, then there is no stable foundation for economic development. In this vein, Josefa Leonel Correia Sacko, Commissioner for Agriculture and Rural Economy at the African Union Commission, argued that corruption in the land sector was fueling military conflicts across the African continent.21
В 2019 году Африканский банк развития провёл встречу, чтобы обсудить эту проблему. На той встрече министр юстиции Кот-д’Ивуара Сансан Камбиле заметил: «Без гарантий землевладения — и всего, что из них вытекает, — никакое развитие не будет устойчивым». И он не ошибался. Во многих странах главные экономические возможности лежат в сельском хозяйстве; если собственность на землю и другие стороны земельного администрирования нестабильны, прочного фундамента для экономического развития нет. В том же духе высказалась Жозефа Леонел Коррейя Саку, комиссар по сельскому хозяйству и сельской экономике в Комиссии Африканского союза: коррупция в земельной сфере, утверждала она, подпитывает военные конфликты по всему африканскому континенту.21
We can see that land administration services are critically important even if not always performing successfully, but what are they exactly? Well, they involve a lot of things, but we can mention some key activities that fall under such services.
Как видим, земельные службы критически важны, пусть и не всегда справляются со своим делом. Но что они, собственно, такое? Занимаются они многим — назовём лишь ключевые направления их работы.
Obviously, land administration involves land registration – i.e. creating an official record of land ownership and rights, like a title company would do in the United States. Then there are land tenure regularisation programmes, which aim to clarify and formalise land rights, particularly in areas with customary or informal land tenure systems and where use planning involves the systematic allocation and regulation of land for different purposes, such as residential, commercial, agricultural or conservation. For example, when we discussed Disney’s Reedy Creek District, we noted that the district had certain rights, which were subsequently taken away under Governor DeSantis (for example, the right to build a nuclear power plant). Of course, another important administration service is land valuation and taxation. Land valuation is the process of determining the market or assessing the value of land for various purposes, including taxation, compensation or land acquisition.
Очевидно, земельное администрирование включает регистрацию земли — то есть официальный учёт собственности и прав на неё, чем в Соединённых Штатах занималась бы титульная компания. Дальше идут программы урегулирования землевладения: они призваны прояснить и формализовать права на землю — прежде всего там, где землевладение держится на обычае или неформальных порядках, а планирование землепользования означает планомерное распределение и регулирование земли под разные нужды: жилую застройку, коммерцию, сельское хозяйство, охрану природы. Вспомним, к примеру, принадлежавший Disney округ Риди-Крик: у округа, как мы отмечали, были определённые права, которых его затем лишили при губернаторе Десантисе (например, права построить атомную электростанцию). Ещё одно важное направление земельного администрирования, конечно, — оценка и налогообложение земли. Оценка земли — это определение её рыночной или расчётной стоимости для самых разных целей: налогов, компенсаций, выкупа участков.
Land administration services also often include mechanisms for resolving land disputes and conflicts. This can involve formal judicial processes, customary dispute resolution systems or alternative dispute resolution methods to address conflicts over land rights, boundaries or access. There are obvious elements to this, such as disputes over property boundaries, but also less obvious elements, such as water rights. Such services were nowhere to be found when the haciendas seized land from Mexican peasants, nor when Zapata’s men retaliated by seizing the haciendas during the Mexican Revolution, highlighting that these disputes, if not equitably resolved, can lead to armed conflict.
Земельные службы нередко включают и механизмы урегулирования земельных споров и конфликтов. Тут в ход идут разные средства: формальное судопроизводство, основанные на обычае процедуры или альтернативные способы разрешения споров — о правах на землю, о границах, о доступе. Есть здесь вещи очевидные, вроде споров о границах участков, а есть и менее очевидные — скажем, права на воду. Ничего подобного не было и в помине, когда асьенды отбирали землю у мексиканских крестьян, — как и позже, когда в Мексиканскую революцию люди Сапаты в отместку захватывали сами асьенды. И это лишний раз показывает: если такие споры не разрешать по справедливости, дело может дойти до вооружённого конфликта.
Finally, land information systems encompass the collection, management and dissemination of land-related data. These systems store and analyse information on land parcels, ownership, transactions and other relevant information to support decision making and provide public access to land information.
Наконец, земельные информационные системы — это сбор, ведение и распространение данных о земле. Такие системы хранят и анализируют сведения об участках, владельцах, сделках и прочем: они помогают принимать решения и дают людям открытый доступ к земельной информации.
Blockchain-based archives can be useful to all of these elements of land administration. Land registration should be obvious. Land tenure regularisation also can be put onchain, where it is visible to all community members or it might be part of a database with an AI frontend that citizens could query regarding land policies. Then there is the matter of land use planning, in which it is critical that everyone be on the same page as to what the plans are. There might also be secure records of proceedings in the planning stage, which itself could take place in the context of a DAO. Land valuation and taxation could actually be partly automated through the use of smart contracts. Once there is a sale of property in an area, the property values of nearby land could be recomputed and published. Again, the process should be transparent. Land dispute resolution, in some parts of the world, could definitely benefit from a public record of how previous disputes were resolved, thus establishing precedent. However, it might also be possible to automate some of these decisions with AI. As for the land information systems, in our vision, they would take the form of a blockchain archive drawing information from decentralised oracles.
Блокчейн-архивы могут пригодиться в каждом из этих направлений земельного администрирования. С регистрацией земли всё очевидно. Урегулирование землевладения тоже можно перенести в блокчейн, где оно будет на виду у всех членов сообщества, — или сделать частью базы данных с ИИ-интерфейсом, у которого граждане смогут спрашивать про земельную политику. Дальше — планирование землепользования: здесь принципиально, чтобы все одинаково понимали, каковы планы. Можно вести и защищённые протоколы обсуждений на стадии планирования — а само планирование вполне может идти в рамках ДАО. Оценку и налогообложение земли и вовсе можно отчасти автоматизировать смарт-контрактами: стоит в какой-то местности продать участок — и стоимость соседних земель можно пересчитать и опубликовать. И снова: процесс должен быть прозрачным. Разрешению земельных споров в некоторых частях света точно пошёл бы на пользу публичный реестр того, как решались прежние споры, — так закладывается прецедент. Впрочем, часть таких решений, возможно, удалось бы автоматизировать с помощью ИИ. Что же до земельных информационных систем, то в нашем видении они примут форму блокчейн-архива, который черпает сведения из децентрализованных оракулов.
There are many things that blockchain technologies could contribute here, but there is just one problem. How on Earth do we get people to actually apply these technologies and trust them? In other words, we are back to the bootstrapping problem. Here is a simple way to put the point: it is one thing to say that we have a record of property boundaries and a ledger that keeps a record of who owns what, but what good is that record and ledger if terrestrial governments refuse to recognise their veracity? What if legacy governance structures decide to stick with their old ways? Once the technology is adopted, everything is great, but how do we get it to be adopted?
Блокчейн-технологии могли бы дать здесь очень многое, но есть одна загвоздка. Как, скажите на милость, добиться, чтобы люди действительно применяли эти технологии и доверяли им? Иначе говоря, мы снова упираемся в проблему первоначального запуска. Суть проще всего передать так: одно дело — сказать, что у нас есть записи о границах участков и реестр, где значится, кто чем владеет; но какой прок от этих записей и реестра, если земные правительства отказываются признавать их достоверность? А если структуры управления старого образца решат держаться прежних порядков? Когда технология принята, всё прекрасно — но как добиться, чтобы её приняли?
We can add a layer of complexity to the problem by pointing out that it would be ideal if such registries of information were not merely local and not merely national, but global. Just like BTC and ETH have become global currencies, there is a strong case to be made that we want land administration services – or at least the record-keeping part – to be global as well. Note again that when we say global, we do not mean to say that they should be under some global central authority; we rather mean to say that they should be globally decentralised like Bitcoin. There would be no single repository of information, but rather, it would be shared, verifiable information that is accessible to all via the blockchain.
Добавим задаче ещё один слой сложности: в идеале такие реестры сведений должны быть не просто локальными и не просто национальными, а глобальными. BTC и ETH стали глобальными валютами — и есть веские основания хотеть, чтобы земельные службы, или хотя бы та их часть, что отвечает за ведение записей, тоже стали глобальными. Заметьте ещё раз: говоря «глобальные», мы не имеем в виду, что реестры должны подчиняться некоему единому всемирному центру власти; мы имеем в виду, что они должны быть глобально децентрализованы — как Bitcoin. Никакого единого хранилища сведений: вместо него — общая, проверяемая информация, доступная каждому через блокчейн.
There are really two problems at this point. The first problem is how do we get governments around the world to make use of this record-keeping technology? This can only be accomplished by explaining the technology, what it does and how it can solve a lot of headaches for everyone involved in land administration services, from HOAs, SEZs, and state and local governments to special taxing districts. Everyone can benefit from a secure archive, particularly if that archive is global in scope and has the security profile of the Ethereum or Bitcoin protocols. The registry might be on a layer-two protocol or reside on a data availability platform like Celestia or even a smaller chain. Nevertheless, it would still have a settlement layer on an established blockchain like Ethereum.
По сути, здесь встают две проблемы. Первая: как убедить правительства по всему миру пользоваться этой технологией ведения записей? Единственный путь — объяснять, что это за технология, что она делает и от какой головной боли способна избавить всех, кто причастен к земельным службам, — от ассоциаций домовладельцев, СЭЗ, правительств штатов и местных властей до специальных налоговых округов. Защищённый архив выгоден каждому — особенно если он глобален по охвату, а его безопасность — на уровне протоколов Ethereum или Bitcoin. Сам реестр может жить в протоколе второго уровня, на платформе доступности данных вроде Celestia или даже в блокчейне поменьше — но расчётный слой у него всё равно будет на зарекомендовавшем себя блокчейне вроде Ethereum.
To be sure, even existing governments look for ways to improve their record keeping. It was not long ago that they converted to computer databases, and we earlier gave the example of Mexico moving on from its shady notaría system. Therefore, it is not unthinkable that these technologies will be adopted, particularly if NGOs and others are willing to step in and help in places like Africa where the technology is desperately needed.
Справедливости ради, и нынешние правительства ищут способы лучше вести записи. Ещё не так давно они перешли на компьютерные базы данных, а раньше мы приводили пример Мексики, расстающейся со своей мутной системой notaría. Так что нет ничего немыслимого в том, что эти технологии приживутся, — особенно если НПО и другие организации готовы будут прийти на помощь там, где технология отчаянно нужна, например в Африке.
There remain additional problems, however. You probably have already thought of some of them. For example, a blockchain archive cannot prevent a local warlord or cartel leader from holding a gun to your head and forcing you to sign over your property. The fact that your property is registered on the blockchain does not help if corrupt agents target the process of adding and erasing information under the guise of ‘transfers of property’. On the other hand, if we have enough information onchain, we can begin to see patterns that point to someone trying to manipulate or extort people into surrendering property. For sure, it is something that has happened throughout human history, and many a Western movie has told the story of corrupt land barons on the prairie stealing from others. But while warlords and narcos and land barons cannot be eliminated, having the information onchain can help us spot points of corruption early on, and it provides a pattern and a record should prosecution take place at a later time.
Однако остаются и другие проблемы. О некоторых вы, вероятно, уже подумали сами. Скажем, блокчейн-архив не помешает местному полевому командиру или главарю картеля приставить вам пистолет к виску и заставить переписать собственность на него. То, что ваша собственность зарегистрирована в блокчейне, не поможет, если коррупционеры возьмутся за сам процесс добавления и стирания сведений под видом «передачи собственности». С другой стороны, когда сведений в блокчейне накоплено достаточно, мы начинаем видеть закономерности — признаки того, что кто-то манипуляциями или вымогательством вынуждает людей расставаться с собственностью. Такое, что и говорить, случалось на всём протяжении человеческой истории, и не один вестерн рассказывает о продажных земельных баронах, обиравших людей в прериях. Полевых командиров, наркоторговцев и земельных баронов не изведёшь, но сведения в блокчейне помогут нам раньше замечать очаги коррупции, а дойди позже дело до суда — дадут и картину происходившего, и документальный след.
As with most of the claims we make in this book, we are not saying that blockchain technology solves every problem; what we are saying is that it solves some problems – indeed, some very serious problems – and it mitigates the effect of other problems. Given the likelihood of statistical and AI analysis of blockchain databases, it should be possible to identify today’s exploitative land barons early on. It should also be easier to identify legal precedents and query whether actions are consistent with land tenure regularisation. There is a lot that can be accomplished if we put our minds to it.
Здесь, как и с большинством утверждений в этой книге: мы не говорим, что блокчейн решает любую проблему; мы говорим, что он решает некоторые — и притом очень серьёзные — проблемы, а последствия других смягчает. Блокчейн-базы данных, скорее всего, будут анализировать и статистическими методами, и с помощью ИИ, а значит, сегодняшних земельных баронов-эксплуататоров можно будет выявлять на раннем этапе. Проще станет и находить юридические прецеденты, и проверять, не расходятся ли чьи-то действия с урегулированием землевладения. Стоит взяться за дело всерьёз — и сделать можно очень многое.
Nor do we think it is crazy to suppose that we will put our minds to this problem. People do agree to global standards for communications and airline flights, for international shipping, for banking services, and the Internet itself. These things can be done, and they have been done in recent memory. We are optimistic. In the meantime, there is more conceptual groundwork to lay, and this begins in the next chapter with our initial discussion of the rights and responsibilities of blockchain communities.
И нам не кажется безумной мысль, что мы за это дело возьмёмся. Договариваются же люди о всемирных стандартах — для связи и авиаперелётов, международного судоходства, банковских услуг и самого интернета. Такие вещи возможны — и на нашей памяти они удавались. Мы настроены оптимистично. А пока предстоит заложить ещё часть концептуального фундамента — и начнём мы в следующей главе, с первого разговора о правах и обязанностях блокчейн-сообществ.