Рецензия · 9. Выход, изгнание и доступ
← обычный вид главыНаведите курсор (или тапните) на абзац — подсветится пара EN↔RU. Выделите фрагмент русского текста, чтобы предложить улучшение — оно уйдёт issue в репозиторий.
9. Exit, Exile and Access
9. Выход, изгнание и доступ
9.1 Preliminaries
9.1 Предварительные замечания
Many people can relate to the following experience: you do not feel at home somewhere, and you want to leave, but you cannot. The obstacle does not have to be a powerful king or some other form of tyrannical government, like the Soviet Union with its Iron Curtain and Berlin Wall. You might be a slave on a plantation facing a death sentence if you try to escape. Or it might be an economic obstacle. Perhaps you do not have the resources to exit your situation. Or maybe there is a cultural barrier to exit – for example, linguistic or religious barriers to movement. Such barriers or frictions come in different degrees. The issue is always whether it is worth the effort to escape. Often, when it is a matter of preservation of a culture or tradition or individual freedom, people will sacrifice everything to overcome these barriers. This being said, one wants to minimise such barriers where possible, as they are not just barriers to movement but to self-determination – they prevent us from moving to a jurisdiction with a political system that aligns with our values.
Многим знакомо такое положение: вы где-то не чувствуете себя дома, хотите уехать — и не можете. Препятствие — не обязательно могущественный король или другое тираническое правительство вроде Советского Союза с его железным занавесом и Берлинской стеной. Может быть, вы раб на плантации, и за попытку побега вас ждёт смерть. А может, преграда экономическая. Возможно, у вас просто нет средств, чтобы вырваться из своего положения. Или же выходу мешает культурный барьер — скажем, языковой или религиозный. Такие барьеры, такие трения бывают разной силы. Вопрос всегда один: стоит ли побег затраченных сил. Нередко, когда на кону сохранение культуры, традиции или личной свободы, люди готовы пожертвовать всем, лишь бы эти барьеры одолеть. И всё же там, где возможно, их хочется свести к минимуму: это преграды не только для передвижения, но и для самоопределения — они не дают нам перебраться в юрисдикцию, где политический строй созвучен нашим ценностям.
Exit is not the only situation to consider. There is also the issue of exile. Sometimes, people do not wish to leave, but they are forced to. There are also many examples of this phenomenon, and it spans across cultures. Human history is strewn with examples of forcibly removed people: Jews, Palestinians, Native Americans, Kurds, Armenians, not to mention Slavs and then Africans pressed into slavery; the list goes on and on.
Выход — не единственная ситуация, о которой стоит подумать. Есть ещё изгнание. Иногда люди вовсе не хотят уезжать — их вынуждают. Примеров такого рода тоже множество, и встречаются они в самых разных культурах. История человечества усеяна судьбами насильно согнанных с места народов: евреи, палестинцы, коренные американцы, курды, армяне, не говоря уже о славянах, а затем африканцах, обращённых в рабство; список можно продолжать и продолжать.
One lesser-known example of exile would be the so-called Acadians, who were French-speaking people who lived in Acadia – what is now Eastern Canada’s Maritime provinces, as well as parts of Quebec and parts of what is now the state of Maine in the United States. During the French and Indian War (known to Canadians as the Seven Years’ War), British colonial officers suspected that Acadians were aligned with France and indeed found some Acadians fighting alongside French troops. The British, together with the help of New England legislators and militias, carried out Le Grand Dérangement (the Great Expulsion) of the Acadians between 1755 and the mid-1760s.1 It was not pretty.
Один из менее известных примеров изгнания — судьба так называемых акадийцев, франкоязычных жителей Акадии: это нынешние Приморские провинции Восточной Канады, а также части Квебека и части теперешнего штата Мэн в США. Во время Франко-индейской войны (канадцам она известна как Семилетняя) британские колониальные офицеры заподозрили, что акадийцы держат сторону Франции, — и действительно обнаружили, что кое-кто из них сражается плечом к плечу с французскими войсками. Британцы, при содействии законодателей и ополчений Новой Англии, провели Великое изгнание (Le Grand Dérangement) акадийцев — с 1755 года до середины 1760-х.1 Вышло, прямо скажем, некрасиво.
Most Acadians were deported to the British American colonies, where some were put into forced labour or servitude. Some Acadians were deported to England, some to the Caribbean and some to France. Some of the Acadians who were removed to France were then recruited by the Spanish government to migrate to Luisiana (today, Louisiana). These Acadians settled into the existing Louisiana Creole settlements, sometimes intermarrying with Creoles, and gradually developed what became known as Cajun culture.2
Большинство акадийцев депортировали в британские колонии в Америке, где часть из них ждали принудительный труд или кабала. Кого-то выслали в Англию, кого-то — на Карибы, кого-то — во Францию. Некоторых из тех, кто оказался во Франции, испанское правительство затем завербовало на переселение в Луизиану (тогда — Luisiana, ныне — Louisiana). Там акадийцы влились в уже существовавшие креольские поселения Луизианы, порой роднясь с креолами через браки, и постепенно сложили то, что стало известно как каджунская культура.2
It may be that the British had some reason for moving the Acadians. They certainly were not loyal to the British Crown and some of them did fight alongside the French. However, the issue is that if you absolutely have to force someone out, there must be more humane ways of doing it. It is estimated that one-third of the Acadians perished during their resettlements. The event was traumatic.
Возможно, у британцев и были причины выселить акадийцев. Британской короне те определённо не были верны, и некоторые из них действительно сражались на стороне французов. Но дело вот в чём: если уж вам совершенно необходимо кого-то выдворить, должны существовать более гуманные способы это сделать. По оценкам, во время переселений погибла треть акадийцев. Событие оставило травму.
That traumatic event was, of course, nothing compared to what the Native Americans endured. One famous example from the 1830s is the ‘Trail of Tears’, which was the forced relocation of Native Americans from the Southeast region of the United States. Among others, the displaced tribes included the Cherokee, Creek, Chickasaw, Choctaw and Seminole. They were moved west of the Mississippi River, and estimates based on both tribal and military records suggest that approximately 100,000 people were forced from their homes during the period and between 15,000 and 30,000 people died during the involuntary journey west.3 The cost in lives is not the only reason it was called the Trail of Tears, of course. It was also traumatic in that people were forced out of their ancestral homes, and their communities and cultures were destroyed.
Впрочем, эта травма, конечно, не идёт ни в какое сравнение с тем, что выпало коренным американцам. Знаменитый пример из 1830-х — «Дорога слёз», насильственное переселение индейцев с юго-востока Соединённых Штатов. Среди изгнанных племён были, в частности, чероки, крики, чикасо, чокто и семинолы. Их переселили к западу от Миссисипи, и, по оценкам на основе племенных и военных записей, за эти годы из родных мест выгнали около 100 000 человек, а от 15 000 до 30 000 погибли в подневольном пути на запад.3 Разумеется, Дорогой слёз этот путь назвали не только из-за погибших. Травма была и в другом: людей вырвали из земли предков, а их сообщества и культуры уничтожили.
We have mentioned examples of exit and exile so far, but to set up our discussion in this chapter, we must introduce one more class of situations: those involving access. Sometimes, you find yourself on the outside looking in, and you want to petition to enter into some new community. Typically, the motivation might be economic, or it might be that you are fleeing political oppression where you now live, or it might simply be that you are already culturally aligned with the place you are petitioning. As we write, many countries are facing difficult decisions about accepting migrant populations that want to enter and live within their borders. Of course, this is not restricted to people petitioning to enter the European Union and the United States. Many Venezuelans are currently petitioning for entry into Colombia, Brazil and Ecuador. Other cases include the Rohingya refugees petitioning to enter Bangladesh; Sub-Saharan Africans to North Africa; Haitians to South America; Central Asians from Uzbekistan, Tajikistan and Kyrgyzstan to Russia; and Eritreans to Sudan and Ethiopia. The question, of course, is whether these people have a right to petition and enter, what the limits of those rights are, and at what point those requests become unreasonable. More specifically, we want to know how those rights extend to blockchain communities.
До сих пор мы приводили примеры выхода и изгнания, но, чтобы подготовить разговор в этой главе, нужно ввести ещё один класс ситуаций — связанных с доступом. Иногда вы стоите снаружи, смотрите внутрь — и просите впустить вас в новое сообщество. Мотив обычно экономический; или вы бежите от политического гнёта в стране, где живёте сейчас; или вам попросту культурно близко то место, куда вы проситесь. Пока мы пишем эти строки, многие страны стоят перед трудным выбором: принимать ли мигрантов, которые хотят въехать и жить в их границах. И речь, конечно, не только о тех, кто просится в Европейский союз и Соединённые Штаты. Многие венесуэльцы сегодня добиваются въезда в Колумбию, Бразилию и Эквадор. Есть и другие случаи: беженцы рохинджа просятся в Бангладеш; выходцы из Африки к югу от Сахары — в Северную Африку; гаитяне — в Южную Америку; жители Средней Азии — из Узбекистана, Таджикистана и Киргизии — в Россию; эритрейцы — в Судан и Эфиопию. Вопрос, разумеется, в том, вправе ли эти люди проситься и входить, где пределы этих прав и с какого момента такие просьбы становятся чрезмерными. А особенно нас интересует, как эти права распространяются на блокчейн-сообщества.
Our goal in this chapter is to consider exit, exile and access from the perspective of blockchain communities. What rights and responsibilities do blockchain communities have when it comes to permitting exit, carrying out exile and granting access?
Наша цель в этой главе — рассмотреть выход, изгнание и доступ глазами блокчейн-сообществ. Какие права и какие обязанности есть у блокчейн-сообществ, когда они разрешают выход, изгоняют и предоставляют доступ?
It seems logical that people should have the right to exit their blockchain communities, but how do people exit them? Under what conditions can they do so? For example, do people get to take their assets with them when they exit? What are your obligations when you belong to a blockchain community? Can you just up and leave, or should that be discouraged? Or for that matter, what if a blockchain community wants to kick you out? Should that be allowed? And if so, what are the rules for doing so? And what if there is a blockchain community you want to join, but it creates barriers to doing so? Is that allowed? Again, what are the rules?
Кажется логичным, что у людей должно быть право на выход из своих блокчейн-сообществ. Но как из них выходят? На каких условиях это можно сделать? Например, забирает ли человек при выходе свои активы? Какие у вас обязанности, пока вы состоите в блокчейн-сообществе? Можно ли просто взять и уйти — или такому следует препятствовать? А если, наоборот, блокчейн-сообщество само хочет вас выставить? Допустимо ли это? И если да, то по каким правилам? А если есть блокчейн-сообщество, в которое вы хотите вступить, но оно чинит вам препятствия? Так можно? И снова: каковы правила?
These questions must be addressed upfront because they pose critical constraints on how we engineer blockchain communities but also on how we establish relations between them – ultimately, on how we build the ecosystem in which they will reside.
Разобраться с этими вопросами нужно сразу: они накладывают принципиально важные ограничения не только на то, как проектировать блокчейн-сообщества, но и на то, как выстраивать отношения между ними, — а в конечном счёте на то, как строить экосистему, в которой им предстоит жить.
9.2 Exit
9.2 Выход
As we noted in this chapter’s introduction, the bold promise of blockchain communities is that there can be an exit strategy for us if we find that the values of our blockchain community do not align with our own. However, exit is not entirely frictionless, nor is it clear that it should be. This will lead us to take a closer look at the barriers to exit – social, economic and so on – as well as at the conditions that facilitate exit.
Как мы отметили во вступлении к этой главе, смелое обещание блокчейн-сообществ — в том, что у нас может быть стратегия выхода — на случай, если окажется, что ценности нашего блокчейн-сообщества расходятся с нашими собственными. Однако выход не бывает совсем без трения — и не факт, что должен быть. Поэтому мы присмотримся к барьерам на пути выхода — социальным, экономическим и прочим, — а заодно и к условиям, которые выход облегчают.
Exit also implies that there is an alternative place for us to exit to, and this leads us to the question of onboarding: How easy should it be for people to be onboarded to new blockchain communities, or at least to create new blockchain communities that align with their goals? The journalist and philosopher Hannah Arendt was stateless for nineteen years after World War II. That sounds like an excessively long time. What is a reasonable obstacle to movement when we talk about blockchain communities? We will explore this question in depth in the following two sections.
Выход к тому же предполагает, что есть куда выходить, — и здесь встаёт вопрос о вступлении: насколько простым должно быть для человека вступление в новые блокчейн-сообщества — или хотя бы создание новых, созвучных его целям? Журналист и философ Ханна Арендт после Второй мировой войны девятнадцать лет прожила без гражданства. Срок, прямо скажем, чрезмерный. Какое препятствие для перемещения разумно, когда речь идёт о блокчейн-сообществах? Этот вопрос мы подробно разберём в двух следующих разделах.
A guiding philosophy that we endorse is the principle that there should be a plurality of governance mechanisms and that changes in governance should not require violent revolutions and wars and extended periods of political strife but should be as frictionless as possible. However, this idea requires some critical reflection.
Путеводный принцип, который мы разделяем, таков: механизмов управления должно быть много, а перемены в управлении не должны требовать насильственных революций, войн и долгих лет политической смуты — они должны проходить по возможности без трения. Однако эта идея требует критического осмысления.
To understand the subtleties of the exit problem, consider the position of someone who may have been a citizen of a single blockchain community for all or most of their life. Perhaps most of their friends and family are fellow citizens. Let us assume also that most of their business relations are with fellow citizens. They have paid taxes their entire working lives, and there is an understanding that the blockchain community will assist them when they retire. Clearly, there is a sense in which such a person can exit, but can they exit without being economically ruined?
Чтобы понять тонкости проблемы выхода, представьте человека, который всю жизнь или большую её часть был гражданином одного-единственного блокчейн-сообщества. Скажем, большинство его друзей и родных — сограждане. Допустим также, что и деловые связи у него в основном с согражданами. Он всю трудовую жизнь платил налоги, и подразумевается, что в старости блокчейн-сообщество его поддержит. Ясно, что в каком-то смысле выйти такой человек может. Но может ли он выйти, не разорившись?
The problem is particularly easy to see with regard to the benefits that may be owed the person after a lifetime of paying into what they supposed was their community’s retirement programme. A community can allow a person to cash out on exit, but nothing we have said thus far guarantees this. Can blockchain communities withhold from retirees who exit the community? For that matter, can they prohibit persons who exit from taking their current assets with them? Suppose, for example, a blockchain community had its own currency, let us call it Community Coin (CMTY), and suppose a citizen who wished to exit had all of their assets tied up in CMTY. Even if the state allowed you to take your CMTY with you, would CMTY even have value outside the community?
Проблема особенно наглядна, если речь о выплатах, которые человеку, возможно, причитаются после того, как он всю жизнь делал взносы в то, что считал пенсионной программой своего сообщества. Сообщество может позволить выходящему забрать свои деньги, но ничто из сказанного нами до сих пор этого не гарантирует. Вправе ли блокчейн-сообщества отказать в выплатах пенсионерам, которые покидают сообщество? А если шире — вправе ли они запретить уходящим забирать с собой и нынешние активы? Предположим, например, что у блокчейн-сообщества есть собственная валюта — назовём её условной «монетой сообщества» Community Coin (CMTY) — и что все активы гражданина, задумавшего выход, вложены в CMTY. Даже если государство позволит вам унести свои CMTY с собой, будут ли CMTY хоть чего-то стоить за пределами сообщества?
Of course, golden handcuffs come into play independently of the question of asset transfer. Consider a person who is not close to retirement but who runs an online business providing computer programming services to members of the blockchain community. Certainly, the shared community relationships will have included business relations with fellow citizens. What happens when a person exits from a community because of a disagreement over policy or a shift in the moral compass of the community? Can the community block future collaborations between such a person and its members? Ideally, many of these rules and terms of agreement are present and are independently verifiable onchain prior to one’s joining the community. However, while a blockchain community’s legitimacy depends on the strength of its commitment to its stated principles and rules, communities do sometimes fail in their principles, and rules are often ignored and rewritten. What is the recourse for the community member who cannot abide such failures?
Разумеется, «золотые наручники» дают о себе знать и независимо от вопроса о переносе активов. Возьмём человека, которому до пенсии далеко, но который ведёт онлайн-бизнес — оказывает членам блокчейн-сообщества услуги программирования. Понятно, что среди связей внутри сообщества были и деловые — с согражданами. Что происходит, когда человек выходит из сообщества из-за несогласия с его политикой или потому, что у сообщества сместился моральный компас? Может ли сообщество заблокировать будущее сотрудничество такого человека с его членами? В идеале многие из этих правил и условий соглашения заданы заранее и поддаются независимой проверке на блокчейне ещё до вступления в сообщество. Однако — хотя легитимность блокчейн-сообщества и держится на том, насколько твёрдо оно привержено заявленным принципам и правилам, — сообщества порой изменяют своим принципам, а правила нередко игнорируют и переписывают. На что рассчитывать члену сообщества, который не готов мириться с такими провалами?
One might argue that the existence of golden handcuffs should have been obvious to someone who joins a blockchain community based on the transparent smart contracts grounding the community’s governance. However, some people are born into their communities and do not make this choice. Other people may make choices under economic or political duress. Others still may choose to join a community and find that the governance shifts beneath them, negating their earlier decision.
Можно возразить: тот, кто вступает в блокчейн-сообщество, чьё управление держится на прозрачных смарт-контрактах, должен был заранее разглядеть «золотые наручники». Однако некоторые люди рождаются в своих сообществах и такого выбора не делают. Другие делают выбор под экономическим или политическим гнётом. Третьи вступают в сообщество по своей воле — а потом обнаруживают, что система управления сместилась у них под ногами и перечеркнула их прежнее решение.
Meanwhile, a blockchain community might argue that it is well within its rights to make exit difficult. It may insist that good governance requires a long-term commitment from its citizens and thus that people cannot be allowed to walk away freely. Perhaps they make the aforementioned golden handcuffs for their citizens explicit; you are told you can leave but that you cannot take your assets with you.
Между тем блокчейн-сообщество может заявить, что затруднять выход — его полное право. Оно может настаивать: хорошее управление требует, чтобы граждане связывали себя с сообществом надолго, а значит, нельзя позволять людям просто взять и уйти. Возможно, упомянутые выше «золотые наручники» такое сообщество наденет на граждан открыто: уйти, скажут вам, можно, но активы с собой забрать нельзя.
The first issue we need to address in response to these concerns is whether it is actually possible for a blockchain community to block the movement of assets. There can certainly be blockchain communities in which there are no golden handcuffs and from which assets can be extracted freely. Still, there is no guarantee that everyone will belong to such a community. It may be that for certain kinds of blockchain communities, such freedom to exit with assets is problematic. The question is, what kind of obstacles do these golden handcuffs represent?
Первое, с чем нужно разобраться, отвечая на эти опасения, — способно ли блокчейн-сообщество на деле заблокировать перемещение активов. Конечно, бывают блокчейн-сообщества, где никаких «золотых наручников» нет и откуда активы выводятся свободно. И всё же никто не гарантирует, что каждый окажется именно в таком. Возможно, для блокчейн-сообществ определённого рода такая свобода — выходить вместе с активами — как раз проблема. Вопрос вот в чём: что за препятствия эти «золотые наручники» собой представляют?
If the citizen holds their wealth in bitcoin or some other globally used cryptocurrency, it is difficult, if not impossible, for a cyberstate to block movement, assuming the assets are self-custodied. If the assets are locked into a governance contract, then matters become more complicated. On entry to a community or while enjoying citizenship in a blockchain community, one might have to commit assets to a smart contract. In effect, the asset would be placed under the control of the community for some specified period of time. It might be that the community wants leverage against the citizen in case of bad behaviour, or it might be that the community needs the assets as collateral in seeking loans for financing community investment. One can imagine many possibilities here, each involving conditions in which a citizen has assets that are under the control of the community and which, hypothetically, could be withheld on exit.
Если гражданин держит состояние в биткоинах или другой криптовалюте с мировым хождением, кибергосударству трудно — а то и вовсе невозможно — перекрыть перемещение средств — при условии, что активы находятся на самостоятельном хранении. Если же активы заперты в контракте управления, дело осложняется. Возможно, при вступлении в сообщество — или уже на правах гражданина блокчейн-сообщества — от человека потребуют внести активы в смарт-контракт. По сути, актив на оговорённый срок перейдёт под контроль сообщества. Возможно, сообществу нужен рычаг давления на гражданина — на случай, если тот поведёт себя дурно; а возможно, активы требуются ему как залог, чтобы брать займы на инвестиции сообщества. Вариантов тут можно вообразить много, но условие всюду одно: у гражданина есть активы, они под контролем сообщества — и при выходе их, гипотетически, могут удержать.
As we noted, one does not have to enter blockchain communities that have such a policy, but some people may find themselves in such a position through no fault of their own. Do we need general guidelines against such contracts? It is definitely a topic for conversation. On the one hand, one expects people to avoid communities with such policies, but on the other hand, we all make mistakes and picking the wrong community with the wrong contract should not be a fatal decision. The penalty for selecting a bad community should not be a life sentence in that community.
Как мы уже отмечали, никто не обязан вступать в блокчейн-сообщества с такими порядками, но кто-то может оказаться в подобном положении и не по своей вине. Нужны ли общие правила против таких контрактов? Тема, безусловно, заслуживает разговора. С одной стороны, от людей естественно ждать, что сообщества с такими порядками они будут обходить стороной; с другой — все мы ошибаемся, и выбор не того сообщества с не тем контрактом не должен оказаться роковым решением. Наказание за неудачно выбранное сообщество не должно превращаться в пожизненный срок в нём.
Many blockchain communities will have their own tokens, some of which may serve as within-community currencies. They may also have governance tokens, which will work similarly to how DAO tokens work today; their primary function would be to provide a mechanism through which blockchain community members can vote on governance matters. Both kinds of tokens can be used to incentivise and reward behaviours in the community. Someone might earn those tokens in any number of ways during their time as a citizen of the blockchain community.
У многих блокчейн-сообществ появятся собственные токены; некоторые из них смогут служить внутренней валютой сообщества. Будут и токены управления — устроенные примерно так же, как нынешние токены ДАО: их главная задача — дать членам блокчейн-сообщества механизм голосования по вопросам управления. Токены обоих видов могут служить в сообществе стимулом и наградой за то или иное поведение. За время гражданства в блокчейн-сообществе человек может заработать эти токены самыми разными способами.
To keep this discussion as focused as possible, let us again suppose that a blockchain community has a governance token called Govern Coin (GC). Let us say that GC has no utility outside our hypothetical community. The token has plenty of value within the community but not much outside of it. Are there any options for the person to exit with those GC assets or something of equivalent value? It depends.
Чтобы разговор не расплывался, снова прибегнем к условному примеру: пусть у блокчейн-сообщества есть токен управления под названием Govern Coin (GC). Допустим, вне нашего гипотетического сообщества от GC нет никакой пользы. Внутри сообщества токен стоит немало, а вот за его пределами — почти ничего. Есть ли у человека способ выйти, сохранив эти GC — или что-то равное им по ценности? Смотря по обстоятельствам.
Under some circumstances, there might be a market within the community itself to exchange GC for BTC or ETH or some other asset. Alternatively, if people are hoping to enter the community and wish to have assets when they land, there might be an external market for GC.
При каких-то условиях внутри самого сообщества может работать рынок, где GC обменивают на BTC, ETH или иной актив. А если кто-то надеется вступить в сообщество и хочет прибыть туда не с пустыми руками, у GC может появиться и внешний рынок.
Problems will arise, however, if GC utility is tied to a single individual using Sybil-resistant strategies of some sort (recall from Chapter 6 that ‘Sybil resistant’ in the context of token-based voting means that only one human person has access to and use of the token). For example, suppose that access to GC and its utility was tied to biometric data, or perhaps a private key was assigned to individuals so that only the key holder could ever access the tokens. Would this mean that the tokens will not be portable? Presumably, but there is a caveat.
Проблемы, однако, начнутся, если польза GC привязана к единственному человеку с помощью какой-нибудь стратегии устойчивости к атаке Сивиллы (вспомним из главы 6: «устойчивый к атаке Сивиллы» применительно к голосованию токенами значит, что доступ к токену и право им пользоваться есть только у одного живого человека). Предположим, например, что доступ к GC и польза от него привязаны к биометрическим данным — или что каждому выдан персональный приватный ключ, и добраться до токенов может лишь его владелец. Выходит, такие токены будут непереносимыми? Видимо, да — но с одной оговоркой.
If someone exits their community and another community, let us call it NewCommunity, wanted to recruit them, NewCommunity might consider the holdings of Community Coin to be evidence of a loyal community member and incentivise them with an equal value of NewCommunity Coin. However, in this case, it is not so much that the asset itself moved but rather that NewCommunity is paying incentives to individuals who showed evidence of excellent community involvement. There is, however, no guarantee that such payments will be offered. So, there are limits. Not all assets can be extracted from a blockchain community that is being tyrannical. There will always be scenarios in which the value one has created within a community cannot be fully extracted from that community.
Скажем, человек вышел из своего сообщества, а другое — назовём его NewCommunity — хочет его переманить. Тогда NewCommunity может рассудить, что накопления в Community Coin выдают лояльного члена сообщества, и создать стимул — начислить ему NewCommunity Coin на равную сумму. Но в этом случае дело не в том, что переместился сам актив: скорее NewCommunity создаёт стимулы — платит людям, доказавшим образцовое участие в жизни сообщества. Однако никто не гарантирует, что такие выплаты вообще предложат. Словом, пределы существуют. Не все активы удастся вывести из блокчейн-сообщества, впавшего в тиранию. Всегда найдутся сценарии, в которых ценность, созданную внутри сообщества, целиком из него не вынести.
If you find yourself in a particularly tyrannical blockchain community, either by choice or birth, it is entirely possible that the community will have economic levers to restrict your freedom of exit. However, this needs to be understood in contrast to the situation in traditional nation states when they become tyrannical. The former Soviet Union is a good case in point. Exiting the Iron Curtain (for example, by trying to cross the Berlin Wall) was difficult and often deadly business. In short, instituting real freedom of exit is not trivial since leaving a successful blockchain community requires leaving behind the benefits that its citizenship confers.
Если вы очутились в особенно тираническом блокчейн-сообществе — по собственному выбору или по рождению, — вполне возможно, что у него найдутся экономические рычаги, чтобы урезать вашу свободу выхода. Но оценивать это надо в сравнении с тем, что творится в традиционных национальных государствах, когда в тиранию впадают они. Наглядный пример — бывший Советский Союз. Выбраться за железный занавес (например, попытавшись перебраться через Берлинскую стену) было делом трудным, а нередко и смертельным. Словом, устроить настоящую свободу выхода непросто: уйти из успешного блокчейн-сообщества — значит оставить позади блага, которые даёт его гражданство.
So far, we have been concerned with the movement of assets, and we were speaking of assets with monetary value, but of course, there are also cultural assets. Let us take up the issue of the cultural importance that a particular cyberstate might have. Earlier, we spoke in the abstract of the Lakota nation, but now, to illustrate our point, let us imagine that there was a blockchain community engineered around a shared Lakota culture. Let us imagine that our blockchain community was a platform designed to facilitate the sharing of Lakota history and language and which provided entry to real-world cultural events and ceremonies. Now, imagine a small group of Lakota youth, say in their twenties, who are very much interested in learning and nurturing Lakota culture, who viewed our hypothetical blockchain community as the ideal platform for doing so, and thus built their life around business and social contacts in the community. To what extent is exit feasible for such people?
До сих пор нас занимало перемещение активов, причём активов с денежной ценностью, — но есть, конечно, и активы культурные. Поговорим о том, какую культурную значимость может нести то или иное кибергосударство. Прежде мы рассуждали о нации лакота отвлечённо; теперь, чтобы пояснить мысль, вообразим блокчейн-сообщество, выстроенное вокруг общей культуры лакота. Пусть наше блокчейн-сообщество будет платформой, которая помогает делиться историей и языком лакота и открывает дорогу к культурным событиям и церемониям в реальном мире. А теперь представим небольшую группу молодых лакота — скажем, лет двадцати с небольшим: им всерьёз интересно изучать и взращивать культуру лакота, в нашем гипотетическом блокчейн-сообществе они увидели идеальную для этого площадку и потому выстроили жизнь вокруг деловых и личных связей внутри него. Насколько же реален для таких людей выход?
Let us suppose that our Lakota friends very much enjoy their life in the Lakota blockchain community but cannot ethically abide by its current direction. They consider its policies unethical but are consistently outvoted on political matters. Let us suppose they become outcasts in their community and punitive actions are taken against them (socially punitive or economically punitive, it does not matter). They begin to feel like second-class citizens. They feel oppressed. But can they really exit?
Предположим, нашим друзьям-лакота жизнь в лакотском блокчейн-сообществе очень по душе, но мириться с его нынешним курсом совесть им не позволяет. Политику сообщества они считают неэтичной, однако на голосованиях по политическим вопросам раз за разом остаются в меньшинстве. Допустим, они превращаются в изгоев в собственном сообществе, и против них принимают карательные меры — социальные или экономические, неважно. Они начинают чувствовать себя гражданами второго сорта. Чувствуют, что их притесняют. Но могут ли они по-настоящему выйти?
To be sure, there is a hypothetical sense in which our Lakota friends are free to leave and start a new Lakota blockchain community. But how easy is that really? Do they have the technical ability to do so? Can they get enough people to follow them so that the new community can achieve critical mass? These questions are important because one of the key selling points of blockchain communities has been that they provide ways of avoiding a minority group being kettled in a space with another group that does not share their attitudes.
Конечно, в некоем гипотетическом смысле наши друзья-лакота вольны уйти и основать новое лакотское блокчейн-сообщество. Но легко ли это на самом деле? Достанет ли им технических возможностей? Сумеют ли они увлечь за собой достаточно людей, чтобы новое сообщество набрало критическую массу? Вопросы не праздные: ведь один из главных козырей блокчейн-сообществ всегда был в том, что они дают меньшинству способ не оказаться согнанным в один котёл с группой, которая его взглядов не разделяет.
Presumably (and hopefully), we are not looking at a situation like that faced by Immaculée Ilibagiza during the Rwandan genocide. It is not going to come to that. Hopefully, the adversaries of our Lakota friends would not be waiting outside with machetes. They might even be somewhere on the other side of the world. Still, it is clearly a case where diverse interests are kettled together. They are not being kettled together because they inhabit the same geographical location but because they share certain important cultural interests. Yet, at the very same time, important cultural differences exist.
Надо полагать (и будем надеяться), речь не о том положении, в каком очутилась Иммакуле Илибагиза во время геноцида в Руанде. До такого не дойдёт. Хочется верить, что противники наших друзей-лакота не будут караулить их у порога с мачете. Может статься, они вообще окажутся на другом конце света. И всё же перед нами явный случай, когда в один котёл согнаны самые разные интересы. Причём в котёл людей согнало не общее место жительства, а общие — и важные для них — культурные интересы. Но в то же самое время между ними есть и серьёзные культурные различия.
Cases like this do not even require cyberstates organised around an identifiable culture. Our friends might have found themselves in a pluralistic cyberstate that, for some reason, tolerates sexism (or some other form of discrimination). Let us say that they lobby, unsuccessfully, for a prohibition on such behaviour. However, their values are otherwise aligned with those of the community, and their friends and business relations are all contained in their cyberstate. Is an exit for them frictionless? Or rather, is it frictionless enough?
Для подобных случаев даже не нужно кибергосударство, выстроенное вокруг какой-то одной узнаваемой культуры. Наши друзья могли бы оказаться и в плюралистическом кибергосударстве, которое почему-либо терпимо к сексизму (или иной форме дискриминации). Скажем, они добиваются запрета такого поведения — и безуспешно. Во всём остальном, однако, их ценности с ценностями сообщества совпадают, а все их друзья и деловые партнёры — внутри этого кибергосударства. Будет ли их выход выходом без трения? Или, вернее, достаточно ли невелико здесь трение?
The short answer is that the deployment of blockchain communities will be an imperfect technology if the goal is to eliminate frustration with being on the losing end of a political fight. However, eliminating all pain and frustration was never the goal. The goal was to prevent conflicting values from being kettled together, with passions rising to the point that wars and acts of genocide are the order of the day. The goal is to provide people an exit and a potential new home before extreme situations manifest.
Короткий ответ таков: если цель — избавить человека от горечи проигранной политической схватки, блокчейн-сообщества окажутся технологией несовершенной. Но никто и не ставил целью устранить всякую боль и всякую горечь. Цель была иной — не допустить, чтобы конфликтующие ценности сгоняли в один котёл, где страсти накаляются до того, что войны и акты геноцида становятся делом обыденным. Цель — дать людям выход и возможный новый дом до того, как дело дойдёт до крайности.
Of course, for some individuals, it is not a question of exit. They get kicked out. We could call it involuntary exit, or we could call it exile. And the question becomes, what can we say about cases where individuals are exiled from blockchain communities?
Конечно, для кого-то дело вовсе не в выходе. Таких попросту выгоняют. Можно назвать это недобровольным выходом, а можно — изгнанием. И вопрос теперь звучит так: что мы можем сказать о случаях, когда людей изгоняют из блокчейн-сообществ?
9.3 Exile
9.3 Изгнание
Many people know of Hannah Arendt for her reporting on Adolf Eichmann’s trial for war crimes and her observations about ‘the banality of evil’.4 Fewer people know about her personal history. In 1933, she was arrested in Berlin by the Gestapo and subsequently escaped to Paris. When France began to fall in World War II, she was placed in an internment camp named Gurs, located near the town of Pau in the French Pyrenees, from which she fled when she heard rumours that the camp residents would be turned over to the Gestapo. Following her escape, she biked, walked and hitchhiked to a friend’s home near Toulouse. From there, she made her way to Marseilles, then Spain and then to Lisbon, where she found passage to New York City. From 1933 to 1951, when she finally became a US citizen, she was officially stateless.
Многие знают Ханну Арендт по её репортажам с процесса над Адольфом Эйхманом, которого судили за военные преступления, и по её наблюдениям о «банальности зла».4 Куда меньше людей знает её собственную историю. В 1933 году её арестовало в Берлине гестапо; ей удалось бежать в Париж. Когда во Вторую мировую войну Франция начала рушиться, Арендт отправили в лагерь для интернированных Гюрс близ городка По во французских Пиренеях. Оттуда она бежала, прослышав, что обитателей лагеря собираются выдать гестапо. После побега она — где на велосипеде, где пешком, где на попутках — добралась до дома друга под Тулузой. Оттуда перебралась в Марсель, затем в Испанию, затем в Лиссабон, где ей удалось сесть на корабль до Нью-Йорка. С 1933 по 1951 год, когда она наконец получила американское гражданство, Арендт официально оставалась апатридом.
It was thus not by accident that Hannah Arendt became concerned with the rights of stateless people – persons in exile. In 1946, she first published an essay, which was later reproduced in her book, The Origins of Totalitarianism. In it, she spoke of ‘the right to have rights’, by which she meant that if you do not belong to a community, you have no functional rights at all. If you are exiled and are stateless, it is as though you have fallen through the cracks and no longer live in a world of rights and norms. In her view, ‘We become aware of the existence of a right to have rights (and that means to live in a framework where one is judged by one’s actions and opinions) and a right to belong to some kind of organized community’.
Так что Ханна Арендт не случайно занялась правами апатридов — людей в изгнании. В 1946 году она впервые опубликовала эссе, позднее вошедшее в книгу «Истоки тоталитаризма». В нём она говорила о «праве иметь права» — имея в виду, что у человека, не принадлежащего ни к какому сообществу, действенных прав нет вовсе. Если вас изгнали и вы остались без гражданства, вы словно провалились в щель — и больше не живёте в мире прав и норм. По её словам, «мы осознаём существование права иметь права (а это значит — жить в такой системе, где о человеке судят по его поступкам и мнениям) и права принадлежать к какому-либо организованному сообществу».
What is it like to be stateless and no longer belong to an organised community? Arendt describes the phenomenon this way: ‘Once they had left their homeland they remained homeless, once they had left their state they became stateless; once they had been deprived of their human rights they were rightless, the scum of the earth.’5
Каково это — остаться без гражданства и не принадлежать больше ни к какому организованному сообществу? Арендт описывает это так: «Покинув родину, они остались без дома; покинув своё государство, остались без государства; лишённые прав человека, они остались без прав — отребье земли».5
Here, we get to the deep point that Arendt is making. The idea is that rights really only make sense in the context of a community, for only fellow community members can negotiate de facto rights with you. De facto rights are not something you simply have; they are something that we have to forge together. Here is how Arendt puts it:
Здесь мы подходим к самой глубине мысли Арендт. Суть в том, что права по-настоящему осмысленны лишь внутри сообщества. Ведь договариваться с вами о правах де-факто могут только другие его члены. Права де-факто — не то, что у вас просто есть. Их приходится выковывать сообща. Вот как говорит об этом сама Арендт:
We are not born equal; we become equal as members of a group on the strength of our decision to guarantee ourselves mutually equal rights. Our political life rests on the assumption that we can produce equality through organization, because man can act and change and build a common world, together with his equals and only with his equals.6
Мы не рождаемся равными; равными мы становимся как члены группы — в силу нашего решения гарантировать друг другу равные права. Наша политическая жизнь покоится на допущении, что мы способны создавать равенство путём организации, ибо человек может действовать, менять и строить общий мир — вместе с равными себе и только с равными себе.6
If you are not part of a community, you no longer enjoy the conditions under which your equal rights can be forged. You still have a natural right, but that is the right to be part of a community where these rights can be forged.
Вне сообщества вы лишаетесь самих условий, в которых могут выковываться ваши равные права. Естественное право у вас остаётся — но это право быть частью сообщества, где такие права куются.
We can dig even deeper here. Part of Arendt’s point is that while you might have the right to free speech, if you are not part of an organised community, then you are basically just howling at the moon. You have speech, but you do not really have the ‘right to opinion’, by which she means that you do not have the kind of speech that matters in getting things done. ‘Opinion’, as Arendt uses the word, is speech that takes place in a context in which what you say can (potentially) have uptake in policy decisions. Similarly, in her view, you have the right to freedom when you are alone, but you do not have the ‘right to action’, which means that if you do not belong to some form of community, what you do does not have real consequences. So, in the big picture, many of our rights do not materialise, or put better, are not causally effective unless they are realised in the context of a community. Otherwise, they are inert.
Здесь можно копнуть и глубже. Отчасти мысль Арендт в том, что право на свободу слова у вас, может, и есть, но вне организованного сообщества говорить — всё равно что выть на луну. Речь у вас есть, а вот «права на мнение» по-настоящему нет: под ним Арендт понимает такую речь, которая имеет вес, когда решаются дела. «Мнение» в её устах — это речь в таком контексте, где сказанное вами может (хотя бы в принципе) отозваться в политических решениях. Точно так же, по её мысли, в одиночестве у вас есть право на свободу, но нет «права на действие»: если вы не принадлежите ни к какому сообществу, ваши поступки не имеют настоящих последствий. Итак, если смотреть шире, многие наши права не воплощаются — а точнее, не обладают причинной силой, — пока не реализованы внутри сообщества. Вне его они лежат мёртвым грузом.
In the world of nation states, the problem of the stateless and of exiles has become massive. In her book Exile, Statelessness, and Migration, Seyla Benhabib observed that at the end of 2016, there were estimated to be 65.6 million refugees worldwide.7 Or to put it in other terms, one in every 113 people in the world is some form of refugee – they are stateless, outside the realm of rights. Now, to be sure, not all of these people were exiled by the state in which they lived. Some were displaced by war or other factors (and many were born into these conditions), but the core issue is that these are all individuals who have become untethered to the institutions in which meaningful rights are forged. The terminology for these people varies. They may be referred to as ‘refugees’, ‘asylees’, ‘internally displaced persons’ or ‘stateless persons’. Whatever name we give to the displaced, their situation is dire.
В мире национальных государств проблема апатридов и изгнанников разрослась до чудовищных масштабов. В книге «Изгнание, безгражданство и миграция» (Exile, Statelessness, and Migration) Сейла Бенхабиб отмечала, что к концу 2016 года в мире насчитывалось, по оценкам, 65,6 млн беженцев.7 Иначе говоря, каждый 113-й житель планеты — в том или ином смысле беженец: человек без государства, за пределами мира прав. Разумеется, не всех этих людей изгнало государство, в котором они жили. Кого-то сорвала с места война, кого-то — другие обстоятельства (а многие в таком положении уже родились), но суть одна: все они оторваны от институтов, в которых куются настоящие права. Называют их по-разному: «беженцы», «получившие убежище», «внутренне перемещённые лица», «апатриды». Но как ни назови перемещённых, положение их отчаянное.
Part of the promise of blockchain communities is that they can provide safe landing spots for displaced people. Specifically, they can provide communities in which people can express opinions and act in ways that have consequences. Refugees should not have to wait for new nation states to be forged for them or for old nation states to accept them; they should be able to form blockchain communities even when they are without territorial homes. They should be able to form their own blockchain communities as soon as they are needed.
Обещание блокчейн-сообществ отчасти в том и состоит, что они способны дать перемещённым людям надёжное пристанище. А именно — дать им сообщества, где можно высказывать мнения и совершать поступки, у которых есть последствия. Беженцы не должны ждать, пока для них выкуют новые национальные государства или пока их согласятся принять старые: им должно быть по силам создавать блокчейн-сообщества, даже оставшись без территориального дома. Свои блокчейн-сообщества они должны иметь возможность создавать сразу, как только те понадобятся.
Ideally, one can find asylum without bouncing from country to country and then living in legal limbo for decades. However, that is the ideal situation, and we need to be clear that if states are at liberty to exile members, we must ensure that everyone has a plausible landing spot and that the landing spot comes without delay. Among other things, this means that the exile should be fair.
В идеале человек находит убежище, не скитаясь из страны в страну и не проводя потом десятилетия в подвешенном правовом состоянии. Но это именно идеал, и здесь нужна полная ясность: если государства вольны изгонять своих членов, мы обязаны позаботиться о том, чтобы у каждого было реальное пристанище — и чтобы находилось оно без промедления. Помимо прочего, это значит, что само изгнание должно быть справедливым.
So, what should happen when blockchain communities wish to exile citizens who are bad actors or are perceived as not contributing? Clearly, being banned from a blockchain community would not be as onerous as what happened to Arendt and millions of other refugees from Nazi Germany, or as what is still happening to Palestinians today, or as onerous as what happened to the Native Americans or the Acadians. However, there are still very real costs to being exiled from a blockchain community.
Итак, как быть, когда блокчейн-сообщества хотят изгнать граждан — злоумышленников или тех, кто, как считается, не вносит вклада? Понятно, что отлучение от блокчейн-сообщества — ноша не столь тяжкая, как участь Арендт и миллионов других беженцев из нацистской Германии, как то, что и сегодня происходит с палестинцами, или как судьба коренных американцев и акадийцев. И всё же у изгнания из блокчейн-сообщества есть вполне реальная цена.
At first glance, it seemed reasonable that a blockchain community should be free to force out whomever it wishes, subject to its own principles. However, the matter is fundamentally just as problematic as a blocked exit. It is one thing to ask an exiled citizen to surrender their governance tokens, but what if the request is to no longer do business with their partners in the community? And what if those business partners are critical of the exiled person’s livelihood? It may be that the global community will expect that banned citizens receive a suitable compensation package on forced exit, even if the banning was in accord with the laws and principles of the blockchain community. A banning, after all, has consequences outside the virtual and physical borders of the blockchain community.
На первый взгляд казалось разумным, что блокчейн-сообщество вольно изгнать кого пожелает — сообразно собственным принципам. Однако по сути здесь всё ничуть не менее болезненно, чем с перекрытым выходом. Одно дело — попросить изгнанника сдать токены управления; но что, если от него требуют свернуть все дела с партнёрами внутри сообщества? И что, если на этих партнёрах держится сам его заработок? Возможно, мировое сообщество будет ждать, что изгнанные получат при принудительном выходе достойную компенсацию — даже если само изгнание отвечало законам и принципам блокчейн-сообщества. Ведь у изгнания есть последствия и за пределами виртуальных и физических границ блокчейн-сообщества.
It seems we must find a path that allows blockchain communities to exile individuals, but that is fair to the exiled individuals – we need to protect their ‘right to have rights’. We have said that blockchain communities should be free to conduct their own affairs, but that freedom only makes sense if exiled people have the ability to land on their feet. There are certain universal principles that blockchain communities must respect if their very idea is to be workable. And having individuals and minority communities cast out without functional resources is not a workable solution. It is the sort of failure that might be tolerated in the age of nation states but which is not an option in the age of blockchain communities. So, what can be done? What kinds of safety nets must be made available to the exiled?
Похоже, нужно найти путь, который оставит блокчейн-сообществам свободу изгонять людей, но будет справедлив к самим изгнанникам: их «право иметь права» нужно защитить. Мы говорили, что блокчейн-сообщества вольны сами вести свои дела, — но эта свобода имеет смысл лишь тогда, когда у изгнанных есть возможность снова встать на ноги. Есть универсальные принципы, соблюдать которые блокчейн-сообщества обязаны, — иначе сама их идея неосуществима. И выбрасывать за борт людей и целые сообщества меньшинств, не оставив им реальных средств, — никуда не годное решение. С таким провалом ещё можно было мириться в эпоху национальных государств, но в эпоху блокчейн-сообществ он недопустим. Так что же можно сделать? Какие страховочные сетки должны быть наготове для изгнанных?
The fundamental issue is that if we are to allow exile, we must allow frictionless access to a new home. It took Hannah Arendt decades to acquire her US citizenship. Refugees from Palestine and elsewhere have had to wait even longer to find homes. Indeed, as Benhabib points out, there are ‘temporary’ Palestinian internment camps in Lebanon that have been in operation since 1948. The Dadaab refugee camp in Kenya, with 420,000 refugees, has been in operation for twenty years.8 In view of the loss of rights of the stateless persons living in these places, this is an embarrassment to all of humanity. It is now time to do better. But how?
Корень проблемы вот в чём: разрешая изгнание, мы обязаны обеспечить и доступ без трения к новому дому. Ханне Арендт понадобились десятилетия, чтобы получить гражданство США. Беженцы из Палестины и других мест ждали своего дома ещё дольше. Больше того: как замечает Бенхабиб, «временные» лагеря для интернированных палестинцев в Ливане действуют с 1948 года. А лагерь беженцев Дадааб в Кении, где живут 420 000 человек, существует уже двадцать лет.8 Если вспомнить, что живущие в этих местах апатриды лишены прав, — это позор для всего человечества. Пора справляться лучше. Но как?
9.4 Access
9.4 Доступ
We concluded the previous section by saying that exiled people should have the right to gain access to a blockchain community (and thereby the ‘right to have rights’). Should they, therefore, have the right to access any blockchain community? Do you get to choose your landing spot? Or do you merely have the right to petition for entrance? But what kind of a hearing would this entail? Or do you merely have the right to form a new blockchain community with others?
Предыдущий раздел мы закончили мыслью: у изгнанных должно быть право получить доступ в блокчейн-сообщество — а с ним и «право иметь права». Но значит ли это, что доступ им должен быть открыт в любое блокчейн-сообщество? Вправе ли вы сами выбрать себе пристанище? Или вам дано лишь право проситься внутрь? И как тогда должно выглядеть рассмотрение такого прошения? А может, всё сводится к праву основать вместе с другими новое блокчейн-сообщество?
There are several issues to address here. First, does the right to access entail the right to start-up resources? And if so, who is responsible for providing those start-up resources? The community from which the refugee is exiled? The community in which the refugee lands? Other blockchain communities? Next, the question involves whether you have the right to enter any community or merely some communities. If you can only feely enter some communities, which communities? Finally, if there is a right to petition, what does that entail? What counts as a serious consideration of your petition?
Здесь предстоит разобрать несколько вопросов. Во-первых, влечёт ли право доступа за собой право на стартовые ресурсы? И если да, кто обязан эти стартовые ресурсы предоставить? Сообщество, которое изгнало беженца? Сообщество, которое дало ему пристанище? Другие блокчейн-сообщества? Во-вторых, вопрос в том, вправе ли вы войти в любое сообщество или лишь в некоторые. Если свободный вход открыт лишь в некоторые — то в какие именно? Наконец, если существует право подать прошение, что оно означает на деле? Что считать серьёзным рассмотрением вашего прошения?
Should people be free to join any blockchain communities they wish? Presumably not; there are lots of good reasons to restrict access, not least of which is the problem that blockchain communities built around minority cultures and values could get swamped by bad actors joining from a majority culture with the express goal of undermining the community. Beyond that, it seems reasonable for communities to control conditions for entrance.
Должны ли люди быть вольны вступать в какие угодно блокчейн-сообщества? Судя по всему, нет: для ограничений доступа есть немало веских причин. Не последняя из них — опасность, что блокчейн-сообщества, построенные вокруг культур и ценностей меньшинств, захлестнут злоумышленники из культуры большинства, вступающие с прямой целью подорвать сообщество. Да и помимо этого разумно позволить сообществам самим определять условия входа.
There are, of course, concerns here familiar from our world of exclusive clubs and neighbourhoods that block entry from undesired groups. There is a widely shared attitude that exclusion from minority organisations is permissible, but exclusion from majority organisations – typically, from access to power – is problematic. The reflex of this problem in the case of blockchain communities is that we are inclined to say that our hypothetical Lakota blockchain community is within its rights to restrict entry to tribal members but that a powerful majority blockchain community should not be so restrictive. Is this attitude well placed?
Тревоги здесь, конечно, знакомые — по нашему миру закрытых клубов и районов, куда не пускают нежелательные группы. Широко распространён взгляд: не пускать в организации меньшинства позволительно, а вот не пускать в организации большинства — то есть, как правило, к власти — уже проблема. В случае блокчейн-сообществ эта проблема отзывается так: мы склонны считать, что наше гипотетическое блокчейн-сообщество лакота вправе пускать к себе только членов племени, тогда как могущественному блокчейн-сообществу большинства такая закрытость не к лицу. Обоснован ли этот взгляд?
It certainly makes sense to allow blockchain communities to be organised around ethnic groups, and it certainly makes sense that blockchain communities should not be in the business of freezing people out of power, but clearly, these two ideas come into conflict, just as they do in traditional nation states. A blockchain community organised around European culture could hardly avoid being a blockchain community organised around wealth and power in today’s world.
Разумеется, есть смысл позволить блокчейн-сообществам строиться вокруг этнических групп; разумеется, есть смысл и в том, что блокчейн-сообществам негоже отрезать людей от власти. Но эти две идеи очевидно вступают в конфликт — совсем как в традиционных национальных государствах. Блокчейн-сообществу, построенному вокруг европейской культуры, в сегодняшнем мире едва ли удалось бы не стать блокчейн-сообществом, построенным вокруг богатства и власти.
We can offer some preliminary reflections on how this tension might be resolved. For example, we can distinguish between blockchain communities that are organised around culture and blockchain communities that are organised around economic opportunities. Individuals could belong to both, just as we have dual citizenships today. For example, our Lakota friend could belong to a blockchain community organised by Lakota and a separate blockchain community organised around economic concerns. The key idea would be that economic communities must be inclusive, and culture-based communities may be exclusive.
Кое-какие предварительные соображения о том, как разрешить этот конфликт, у нас есть. Например, можно различать блокчейн-сообщества, построенные вокруг культуры, и блокчейн-сообщества, построенные вокруг экономических возможностей. Человек мог бы состоять в обоих сразу — как сегодня можно иметь двойное гражданство. Скажем, наш друг лакота мог бы состоять и в блокчейн-сообществе, организованном самими лакота, и в отдельном блокчейн-сообществе, построенном вокруг экономических интересов. Ключевая мысль такова: экономические сообщества обязаны быть открытыми, а сообщества, построенные на культуре, вправе быть закрытыми.
It is not even obvious that this would have to be enforced as an intercommunity principle. Assuming a plurality of economic communities, it is difficult to imagine that any of them, much less all of them, could flourish by being restrictive. On the other hand, it may be that some cultural communities need to address the economic welfare of their members. So, one may want to allow that cultural communities can provide economic assistance up to a certain economic threshold.
Не очевидно даже, что это правило пришлось бы навязывать как межобщинный принцип. Если экономических сообществ будет много, трудно представить, чтобы хоть одно из них — а тем более все разом — процветало за счёт закрытости. С другой стороны, не исключено, что некоторым культурным сообществам придётся заботиться и об экономическом благополучии своих членов. Так что, пожалуй, стоит допустить, чтобы культурные сообщества могли оказывать экономическую помощь — до определённого экономического порога.
These are all questions that will remain open, but for now, we can close off our discussion by noting that blockchain community exit, exile and access, while certainly not free of frictions and certainly not free of hard decisions, will at least be less painful and violent than what we are used to in the age of nation states.
Все эти вопросы останутся открытыми, но пока завершим разговор таким наблюдением: выход, изгнание и доступ у блокчейн-сообществ, конечно, не свободны ни от трений, ни от тяжёлых решений — и всё же они принесут хотя бы меньше боли и насилия, чем то, к чему приучила нас эпоха национальных государств.
However, once we have reduced the frictions of exit and access, and once we have minimised the hardship of exile, we find ourselves confronted with new questions. If humans are organised around communities, and communities may overlap, and if the movement of citizens between communities is fluid, what will governmental sovereignty look like in this picture? Will there even be a unified notion of sovereignty? Or will this lead to many new kinds of overlapping sovereignties? These are the questions we turn to in the next chapter.
Однако стоит снизить трение выхода и доступа, стоит свести к минимуму тяготы изгнания — и мы оказываемся перед новыми вопросами. Если люди организуются в сообщества, сообщества могут пересекаться, а граждане свободно перемещаются между ними — как в этой картине будет выглядеть суверенитет правительств? Останется ли вообще единое понятие суверенитета? Или всё это породит множество новых видов пересекающихся суверенитетов? К этим вопросам мы и обратимся в следующей главе.