Рецензия · 13. Когда блокчейн-сообщества конфликтуют
← обычный вид главыНаведите курсор (или тапните) на абзац — подсветится пара EN↔RU. Выделите фрагмент русского текста, чтобы предложить улучшение — оно уйдёт issue в репозиторий.
13. When Blockchain Communities Are in Conflict
13. Когда блокчейн-сообщества конфликтуют
13.1 Preliminaries
13.1 Предварительные замечания
Nation states, quite obviously, repeatedly find themselves in conflict and, all too often, those conflicts escalate. They can lead to trade wars and sanctions and, ultimately, to kinetic warfare – conflicts in which bullets fly. Of course, such conflicts are not limited to nation states. Empires go to war, as do communities and factions and clans. Theoretically, any organised group of humans is capable of engaging in warfare. Sometimes, the conflict is kinetic, but in some cases, there are forms of warfare like psychological operations (PSYOP) in which one party attempts to impose its will on another through non-violent means. Such actions may involve less bloodshed but are still an important part of warfare.
Национальные государства, как всем известно, то и дело конфликтуют друг с другом, и слишком часто эти конфликты разрастаются. Дело доходит до торговых войн и санкций, а в конце концов — и до кинетической войны, то есть конфликтов, где свистят пули. Разумеется, конфликтуют не только национальные государства. Воюют империи, воюют сообщества, фракции и кланы. В принципе, вести войну способна любая организованная группа людей. Иногда конфликт кинетический, но существуют и такие формы войны, как психологические операции (PSYOP), когда одна сторона пытается навязать другой свою волю ненасильственными средствами. Крови при этом может проливаться меньше, но и такие действия — важная часть войны.
The dawn of blockchain communities will not be the end of warfare – neither the end of PSYOP nor kinetic conflicts – but as we saw in the previous chapter, there is reason to believe that such conflicts will be less frequent, less deadly and easier to resolve in a peaceful manner. We have already seen several reasons why this might be so. Blockchain communities make it easy for individuals to exit peacefully; they are not defined with respect to physical territory, and their interests are less about controlling territory and more about engaging in fruitful networked relations. Communities in conflict also have access to neutral, reliable, corruption-resistant platforms upon which to negotiate solutions to their differences. But of course, given that blockchain communities are ultimately populated by fellow human beings, bad actors are inevitable. Violent conflicts are inevitable. Trouble will inevitably come.
С приходом блокчейн-сообществ войны не кончатся — не исчезнут ни психологические операции, ни кинетические конфликты, — но, как мы видели в предыдущей главе, есть основания полагать, что такие конфликты будут случаться реже, уносить меньше жизней и легче разрешаться миром. Несколько причин тому мы уже разобрали. Из блокчейн-сообщества человеку легко выйти мирно; такие сообщества не определяются физической территорией, и интересы их — не столько контроль над землёй, сколько плодотворные сетевые связи. Вдобавок конфликтующим сообществам доступны нейтральные, надёжные, устойчивые к коррупции платформы, где можно договариваться и улаживать разногласия. Но блокчейн-сообщества, конечно, состоят всё из тех же людей, а значит, злоумышленники неизбежны. Насильственные конфликты неизбежны. Беда неизбежно придёт.
This chapter is about what happens when military conflict materialises. As we will see, there are several forms of conflict that might be categorised as military conflict. In the first place, there are conflicts that involve PSYOP. Are these really military conflicts even if no physical weapons are used? It has certainly been recognised since Sun Tzu wrote The Art of War in the fifth century BCE that there are non-violent aspects to warfare. Sometimes, it is tricky to determine if a particular action or strategy counts as being an act of warfare or not, but that is fine. There will be borderline cases.
Эта глава — о том, что происходит, когда военный конфликт всё-таки разражается. Как мы увидим, к военным можно отнести конфликты нескольких видов. Прежде всего это конфликты, где в ход идут психологические операции. Военные ли они, если физическое оружие не применяется? Что у войны есть ненасильственная сторона, признано по меньшей мере с тех пор, как Сунь-цзы в V веке до н. э. написал «Искусство войны». Порой непросто решить, считать ли то или иное действие или стратегию актом войны, — и это нормально. Пограничные случаи будут всегда.
When we think of military conflicts, we are apt to think of situations that involve what we would recognise as the deployment of physical weapons – guns, knives, bombs, chemical attacks, biological attacks and so on. However, there are also cases where the conflicts are digital in nature. These might be independent of PSYOP and might include attacks against a military target or its command-and-control system using various hacking strategies, including computer viruses and attempts to armour against such attacks in response. Borrowing a term from the title of a book by Major Jason P. Lowery of the US Space Force, we can call this Softwar.
При словах «военный конфликт» мы обычно представляем себе то, что привыкли опознавать как применение физического оружия: огнестрельное оружие, ножи, бомбы, химические и биологические атаки и так далее. Но бывают конфликты и цифровые по своей природе. Они могут разворачиваться независимо от психологических операций: это атаки на военную цель или её систему командования и управления с помощью разнообразных хакерских приёмов, включая компьютерные вирусы, — и ответные попытки выстроить защиту от таких атак. Позаимствовав термин из названия книги майора Космических сил США Джейсона П. Лоури, назовём это софтваром (Softwar — неологизм, сплавивший software и war).
In this chapter, we devote Section 13.2 to PSYOP, 13.3 to kinetic warfare and 13.4 to softwar. On the one hand, we want to know how blockchain communities can armour themselves against such attacks. On the other hand, we want to know how blockchain communities can impose these forms of force when necessary.
В этой главе мы посвятим раздел 13.2 психологическим операциям, раздел 13.3 — кинетической войне, а раздел 13.4 — софтвару. С одной стороны, нам важно понять, как блокчейн-сообществам держать оборону против подобных атак. С другой — как им самим, когда это необходимо, пускать в ход эти формы силы.
13.2 Blockchain communities and PSYOP
13.2 Блокчейн-сообщества и психологические операции
If a blockchain community has a small or distributed terrestrial footprint, enemies are apt to attack using modes of asymmetric warfare, using economic attacks and otherwise working to undermine the beliefs and values of the citizens of the target community. In point of fact, blockchain communities may be more vulnerable to this sort of attack because their identity is not tied to a shared physical location but to a shared (or perceived to be shared) set of beliefs and values.
Если физическое присутствие блокчейн-сообщества невелико или рассредоточено, враги, скорее всего, изберут методы асимметричной войны: экономические атаки и прочие способы подорвать убеждения и ценности граждан сообщества-мишени. Более того, блокчейн-сообщества могут оказаться даже уязвимее к атакам такого рода: их идентичность привязана не к общему физическому месту, а к общему (или кажущемуся общим) набору убеждений и ценностей.
In 2008, the United States Army authored a then-classified field manual on the conduct of asymmetric warfare. Entitled Army Special Operations Forces: Unconventional Warfare, it described strategies for attack and defence involving non-kinetic asymmetric warfare. One of its key ideas illustrated how both conventional (kinetic) and irregular approaches to conflict have the same ultimate goal: to control the decision making of the target community.1
В 2008 году армия США подготовила полевой устав по ведению асимметричной войны — тогда засекреченный. Устав под названием «Силы специальных операций армии: нетрадиционные боевые действия» (Army Special Operations Forces: Unconventional Warfare) описывал стратегии нападения и обороны в некинетической асимметричной войне. Одна из его ключевых идей: у конвенционального (кинетического) и иррегулярного подходов к конфликту одна и та же конечная цель — контролировать, какие решения принимает сообщество-мишень.1
The point is that both conventional warfare and irregular warfare have precisely the same goal – to get the opposing government to do as you wish. In conventional warfare, that is accomplished by using the military to control the outcome through violence. In irregular warfare, the goal is to manipulate the population of the target state to achieve the same outcome through (ideally) less violent means.
Суть в том, что цель у конвенциональной и иррегулярной войны ровно одна — заставить правительство противника поступать так, как нужно вам. В конвенциональной войне этого добиваются армией: исход диктует насилие. В иррегулярной войне цель — манипулировать населением государства-мишени и прийти к тому же исходу (в идеале) менее насильственными средствами.
We will get to the issue of conventional kinetic warfare in the next section (for there will still be such a thing in the future we envision). However, cyberstates and other blockchain-grounded communities will also have to confront irregular warfare – external forces attempting to manipulate a community into compliance with their external goals and, sometimes, goals in conflict with those of the target community.
К конвенциональной кинетической войне мы перейдём в следующем разделе (ибо и в том будущем, которое мы рисуем, она никуда не денется). Однако кибергосударствам и другим сообществам, укоренённым в блокчейне, придётся иметь дело и с иррегулярными боевыми действиями — с внешними силами, которые пытаются манипуляцией подчинить сообщество своим целям: внешним, а порой и прямо противоречащим целям самого сообщества-мишени.
Now, in our view, there is nothing wrong with an external community attempting to persuade your community to change or institute some policy. However, there is a very murky line between attempts at persuasion and attempts at manipulation – one can go too far. The army field manual does not distinguish between modes of persuasion that are within acceptable bounds and modes that are outside those norms, but it does give us some examples of methods of population control and manipulation that we would surely classify as hostile.
Заметим: на наш взгляд, нет ничего дурного в том, что внешнее сообщество пытается убедить ваше сообщество изменить какую-то политику или завести новую. Однако граница между попыткой убедить и попыткой манипулировать очень зыбка — здесь легко зайти слишком далеко. Армейский полевой устав не разделяет способы убеждения на допустимые и выходящие за рамки нормы, но даёт примеры таких методов контроля над населением и манипуляции им, которые мы без колебаний назвали бы враждебными.
For the moment, let us set aside the hard problem of distinguishing between acceptable external interventions and hostile interventions. Instead, let us consider a more pressing issue: What is a community to do when it encounters what is (let us assume) an external and hostile PSYOP attack? How is it supposed to arm itself against such attacks?
Отложим пока трудную задачу — как провести черту между приемлемым внешним вмешательством и враждебным. Займёмся вопросом более насущным: что делать сообществу, когда оно сталкивается с атакой PSYOP — будем считать, внешней и враждебной? Чем вооружаться против таких нападений?
Before we go deeper into how a community can protect itself, it will be useful to go into more detail about the nature of these attacks. Here, we can use the army field manual again as our starting point. First, we need to emphasise a previously made point: irregular warfare (IW) is not about control of territory; it is about control of people. From the manual:
Прежде чем углубляться в то, как сообществу себя защитить, полезно подробнее разобрать природу самих атак. Отправной точкой нам снова послужит армейский устав. Сначала подчеркнём уже сказанное: иррегулярные боевые действия (IW) — это контроль не над территорией, а над людьми. Из устава:
IW focuses on the control or influence of populations, not on the control of an adversary’s forces or territory. Ultimately, IW is a political struggle with violent and nonviolent components. The struggle is for control or influence over and the support of a relevant population.
Иррегулярные боевые действия сосредоточены на том, чтобы контролировать население или влиять на него, а не на том, чтобы контролировать силы или территорию противника. В конечном счёте IW — это политическая борьба, в которой есть и насильственная, и ненасильственная составляющие. Идёт она за контроль над целевым населением, за влияние на него и за его поддержку.
The question of how a population is to be controlled immediately arises. Again, from the manual:
Тут же возникает вопрос: как именно предполагается контролировать население? Снова обратимся к уставу:
IW operations also employ subversion, coercion, attrition, and exhaustion to undermine and erode an adversary’s power, influence, and will to exercise political authority over a relevant population. What makes IW ‘irregular’ is the focus of its operations (a relevant population), its strategic purpose (to gain or maintain control or influence over), and the support of that relevant population through political, psychological, and economic methods.
В операциях IW применяются также подрывная деятельность, принуждение, истощение и изматывание — чтобы подтачивать и разрушать силу противника, его влияние и волю к политической власти над целевым населением. «Иррегулярными» эти действия делает то, на что направлены операции (целевое население), их стратегическая цель (обрести или удержать контроль и влияние) и опора на поддержку этого населения политическими, психологическими и экономическими методами.
This finally takes us to the issue of psychological operations, or what we have been calling ‘PSYOP’:
Так мы наконец добираемся до психологических операций — того, что мы всё это время называем PSYOP:
[We define] PSYOP as ‘planned operations to convey selected information and indicators to foreign audiences to influence their emotions, motives, objective reasoning, and ultimately the behavior of foreign governments, organizations, groups, and individuals.’2
[Мы определяем] PSYOP как «спланированные операции по доведению отобранной информации и сигналов до зарубежной аудитории с целью влиять на её эмоции, мотивы и объективность суждений, а в конечном счёте — на поведение иностранных правительств, организаций, групп и отдельных лиц».2
Again, the key point is that the target is the people, not the territory; the objective is to control their actions through various forms of manipulation. While simple persuasion might work, the point of PSYOP is that more underhand strategies are also in play.
И снова главное: мишень — люди, а не территория. Задача — контролировать их поступки через разные формы манипуляции. Порой сработало бы и простое убеждение, но смысл PSYOP именно в том, что в ход идут и приёмы куда более нечистоплотные.
One thing to keep in mind is that blockchain-based communities are difficult targets for any sort of hostile attack. They are, as the intelligence community calls them, complex adaptive systems. They are decentralised. There is no single central node that you can take out in order to defeat the system. You presumably have to take out multiple points of control. However, the system is adaptive; it can heal itself even while your attack is ongoing. Blockchain communities, being complex adaptive systems, make extremely difficult targets.
Не будем забывать: сообщества, построенные на блокчейне, — трудная мишень для любой враждебной атаки. Они относятся к тому, что в разведывательном сообществе называют сложными адаптивными системами. Они децентрализованы: единого центрального узла, уничтожив который можно повалить всю систему, попросту нет. Придётся, надо полагать, выбивать сразу несколько точек контроля. Но система вдобавок адаптивна: она умеет залечивать раны прямо по ходу вашей атаки. Как сложные адаптивные системы, блокчейн-сообщества — мишень чрезвычайно трудная.
Complex adaptive systems are difficult to successfully attack, but they are not invulnerable, and they are not a type of adversary that is unknown. There are many non-state actors that constitute such complex adaptive systems, from drug cartels to terrorist networks. You typically cannot kill them by cutting off the head, although there are famous exceptions.3 Nor are standard kinetic attacks likely to be effective. Their existence, in some cases, has the blessings of sovereigns and nation states that sometimes use them as pawns on a global geopolitical chessboard.
Успешно атаковать сложную адаптивную систему трудно, но неуязвимой её не назовёшь, да и противник это давно известный. Немало негосударственных акторов представляют собой именно такие сложные адаптивные системы — от наркокартелей до террористических сетей. Отрубив голову, такую структуру обычно не убьёшь, хотя бывали знаменитые исключения.3 Едва ли будут действенны и обычные кинетические атаки. Существование таких групп в иных случаях благословлено суверенами и национальными государствами, которые порой разыгрывают их как пешки на глобальной геополитической шахматной доске.
Likewise, blockchain communities are not invulnerable, and there are known attack strategies targeting complex adaptive systems like blockchain communities (or any decentralised group). For example, there is a game plan set out by Ed Waltz in his paper ‘Means and Ways: Practical Approaches to Impact Adversary Decision-Making Processes’.
Не неуязвимы, разумеется, и блокчейн-сообщества: против сложных адаптивных систем — таких, как блокчейн-сообщества (да и любая децентрализованная группа), — существуют известные стратегии атак. Один такой план действий изложил Эд Уолц в статье «Средства и способы: как на практике влиять на принятие решений противником» (Means and Ways: Practical Approaches to Impact Adversary Decision-Making Processes).
Firstly, we need to ask what it means to say that a blockchain community is a ‘complex adaptive system’. Among other things, it means you cannot easily predict the outcomes of the actions against nodes in that community. More precisely, as Waltz puts it, ‘the organization’s behavior cannot be predicted by models of the properties of the actors nor by a simple linear combination of them.’4
Для начала спросим: что вообще значит, что блокчейн-сообщество — это «сложная адаптивная система»? Помимо прочего, это значит, что последствия действий против узлов такого сообщества нелегко предсказать. Точнее, по формулировке Уолца, «поведение организации не предсказать ни по моделям свойств отдельных акторов, ни по их простой линейной комбинации».4
This does not mean you cannot attack such a system, but it means you must attack it by stressing the system itself, and you do this by targeting individuals in a way that has systemic consequences. That is, if you want to degrade a complex adaptive system, you can apply pressure in the following ways (again, following Waltz):
Это не значит, что атаковать такую систему нельзя. Это значит, что атаковать её нужно, нагружая саму систему, — а для этого бить по отдельным людям так, чтобы удары имели системные последствия. Иначе говоря, если вы хотите ослабить сложную адаптивную систему, давить можно вот как (снова следуя Уолцу):
Defection: Recruit, train, and establish individuals within the organization and the supporting population capable of conducting resistance and dissent activities leading up to, if required, a coup d’état.
Division: Conduct psychological operations to disrupt the unity of purpose, discipline, and agreement between government bodies and between the government and population groups.
Deception: Protect the true intentions of the counter-organization operations by operational security while revealing selected opposition activities and simulating false activities that cause the target to believe a different adversary plan and approach is being implemented.
Diversion: Divert or misdirect attention from the true sources of the opposition; secure third-party support to divert attention from the primary source of the attack.5
Отступничество: вербовать, готовить и внедрять в организацию и в поддерживающее её население людей, способных вести работу сопротивления и инакомыслия — вплоть до государственного переворота, если потребуется.
Раскол: вести психологические операции, подрывающие единство целей, дисциплину и согласие — как между органами власти, так и между правительством и группами населения.
Обман: оберегать истинные намерения операций против организации средствами оперативной безопасности, одновременно раскрывая избранные действия оппозиции и имитируя ложные — так, чтобы мишень поверила, будто противник действует по совсем иному плану и с иным подходом.
Отвлечение: уводить внимание от истинных источников оппозиции или направлять его по ложному следу; заручаться поддержкой третьих сторон, чтобы отвести внимание от главного источника атаки.5
More conceptually, any force attacking a decentralised community would want to generate a feedback loop by attacking nodes to weaken the network in a way that further debilitates the targeted nodes.
Говоря концептуальнее, любая сила, атакующая децентрализованное сообщество, постарается запустить петлю обратной связи: бить по узлам и ослаблять сеть так, чтобы это ещё сильнее подтачивало сами атакуемые узлы.
Suppose we think of a node as a prominent individual or organisation within a blockchain community. We can select a handful of important individuals, apply stress to them and observe the effects on the network. Similarly, we can manipulate the network itself (in this case, the community itself) so that it acts against the targeted individuals. In this way, the feedback loop is initiated, and the health of the community is degraded.
Предположим, что узел — это заметная фигура или организация внутри блокчейн-сообщества. Можно отобрать горстку влиятельных людей, надавить на них и понаблюдать, как это скажется на сети. А можно манипулировать самой сетью (здесь — самим сообществом), чтобы она ополчилась против людей, на которых нацелена атака. Так запускается петля обратной связи — и здоровье сообщества расшатывается.
This strategy for attack is all the more poignant if we consider the literal nodes of a computer network like Ethereum. There is a finite number of nodes assembling blocks for the proof-of-stake ledger, and if one targeted enough of these nodes, one would put a lot of stress on the network. Given sufficient resources, such an attack is possible. However, the idea here is that you want to do more than simply target the nodes; you also want to observe how the network responds to these attacks and organise your subsequent attacks with this information in hand. For example, you might find that as the originally targeted nodes go offline, certain nodes become more important. Therefore, they should be the targets of your subsequent attacks.
Эта стратегия нападения становится ещё нагляднее, если вспомнить об узлах в буквальном смысле — узлах компьютерной сети вроде Ethereum. Узлов, собирающих блоки для реестра на доказательстве доли (proof-of-stake), конечное число, и, ударив по достаточному их количеству, атакующий создал бы серьёзную нагрузку на сеть. При достаточных ресурсах такая атака возможна. Но замысел здесь шире, чем просто бить по узлам: нужно ещё и наблюдать, как сеть отвечает на удары, и выстраивать последующие атаки уже с этим знанием на руках. Например, может обнаружиться, что, когда первые атакованные узлы уходят в офлайн, некоторые другие узлы приобретают больший вес. Значит, именно они должны стать мишенями ваших следующих атак.
Now obviously, there are lots of ways to initiate attacks on blockchain communities. There are as many ways to attack a community as there are ways to attack individuals (and combinations of individuals) within the community. The real question is this: Can a blockchain community be constructed in such a way that it is fault tolerant with respect to these attacks? Note that we are not just talking about run-of-the-mill failures within the network. Now, we are worried about attack strategies from outside the community. Does Byzantine fault tolerance still work for these attacks? Here again, the answer has to be that ‘it depends’.
Понятно, что способов развязать атаку на блокчейн-сообщество множество. Атаковать сообщество можно столькими же путями, сколькими — отдельных людей внутри него (и любые их сочетания). Настоящий вопрос в другом: можно ли построить блокчейн-сообщество так, чтобы оно было отказоустойчивым к таким атакам? Заметьте: речь уже не о рядовых сбоях внутри сети. Теперь нас тревожат стратегии нападения извне. Работает ли против таких атак византийская отказоустойчивость? И здесь ответ снова один: «смотря по обстоятельствам».
On the bright side, most of the attack vectors against such a network involve misinformation and deception, and a large portion of that is focused on encouraging people to doubt the integrity and honesty of their government and governmental actors. However, this strategy is only effective if there is some reason to think that important nodes within the community are being dishonest or corrupt, but in a well-constructed blockchain community, it is inherently difficult to manufacture this sort of distrust. If all-important community actions are onchain, and if all financial activity is onchain, and indeed, if those actions are the provable consequence of community voting and the execution of auditable smart contracts, then how is the deception supposed to work? It would have to rise to the level of getting people to doubt the reliability of blockchain technology itself. Of course, you can always get people to doubt proven technologies – there are flat-Earthers and people who challenge the Moon landing, after all – but our point here is that this is the degree of suspicion and doubt that has to be injected into a community. Furthermore, it may well be that the rise of conspiracy theories about the Earth being flat and the Moon landing being a hoax are fueled by very legitimate distrust of institutions of knowledge more generally. Bad acting on the part of governments and academic communities may well have opened the door to all forms of suspicion and doubt. Thus, it may be that blockchain communities (where deceptive governments are harder to maintain) will not yield the same propensity for conspiracy-theory-level suspicion.
Есть и хорошая новость: большинство векторов атаки на такую сеть строится на дезинформации и обмане, и львиная их доля нацелена на одно — посеять в людях сомнение в честности и добросовестности их правительства и его представителей. Но эта стратегия срабатывает, лишь когда есть хоть какие-то основания подозревать важные узлы сообщества в нечестности или коррупции, — а в хорошо построенном блокчейн-сообществе такое недоверие по самой природе вещей трудно сфабриковать. Если все важные действия сообщества совершаются ончейн, если вся финансовая активность идёт ончейн и если, более того, эти действия — доказуемое следствие голосования сообщества и исполнения открытых для аудита смарт-контрактов, то как, спрашивается, должен сработать обман? Ему пришлось бы дорасти до того, чтобы люди усомнились в надёжности самой технологии блокчейна. Конечно, заставить людей сомневаться можно и в проверенных технологиях — существуют же сторонники плоской Земли и те, кто оспаривает высадку на Луну, — но мы о другом: вот до какого градуса подозрительности и сомнения пришлось бы накачать сообщество. Больше того, вполне возможно, что расцвет теорий заговора — о том, что Земля плоская, а высадка на Луну — постановка, — подпитывается совершенно законным недоверием к институтам знания как таковым. Недобросовестность правительств и академических сообществ вполне могла распахнуть дверь подозрениям и сомнениям всех мастей. А значит, не исключено, что блокчейн-сообщества — где лживому правительству удержаться труднее — не породят той же склонности к подозрительности конспирологического накала.
Still, there are also things that can be done to protect communities against external attack. A community that wishes to be resistant to attack must ensure that community members have sufficient technological literacy to understand its foundational technologies. They need to not just have technologies that are corruption resistant, but they must understand why they are corruption resistant. If a community wishes to survive external attacks, it will need community members to understand its foundational technologies in addition to its foundational values.
И всё же кое-что для защиты сообществ от внешних атак сделать можно. Сообщество, которое хочет выстоять под ударами, должно позаботиться о том, чтобы его члены были достаточно технически грамотны и разбирались в его базовых технологиях. Мало иметь технологии, устойчивые к коррупции, — нужно понимать, почему они устойчивы к коррупции. Если сообщество хочет пережить внешние атаки, его членам придётся понимать не только его базовые ценности, но и его базовые технологии.
This would apply not only to information-theoretic attacks but to more aggressive hacking efforts. Presumably, in a world of blockchain communities and cyberstates, known vulnerabilities are shared between communities, but certain powerful communities might have the resources to acquire zero-day exploits and use them against selected vulnerable communities.
Это касается не только информационных атак, но и более агрессивных хакерских выпадов. Надо думать, в мире блокчейн-сообществ и кибергосударств известные уязвимости станут общим достоянием, однако у отдельных могущественных сообществ могут найтись ресурсы, чтобы скупать эксплойты нулевого дня и пускать их в ход против избранных уязвимых сообществ.
It is difficult to see a way around this, but it has to be observed that the situation cannot be any worse than it is now, and there is at least some hope that if blockchain communities share similar technologies, then solutions to exploits would also be shared. By this, we mean that if everyone depends on the integrity of the network, then they have an interest in sharing knowledge of zero-day exploits (and their patches) with everyone on the network.
Как этого избежать, сказать трудно; заметим лишь, что хуже, чем сейчас, ситуация стать не может, и есть хотя бы надежда: раз блокчейн-сообщества пользуются схожими технологиями, то и лекарства от эксплойтов будут общими. Иначе говоря, если целостность сети нужна всем, то всем и выгодно делиться сведениями об эксплойтах нулевого дня (и патчами к ним) со всей сетью.
Similarly, no blockchain community under unjust attack is alone. There will always be similar communities with similar values, and if the attack can be identified, then other communities may choose to come to its victims’ defence, just as defenceless nation states are often protected by a broader community of nations. Presumably, treaties between communities will be part of the manner in which blockchain communities protect themselves. Bad actors can be isolated, and any isolated community in a networked world is going to quickly starve itself of resources in terms of economic partnerships, cultural partnerships and other opportunities.
Точно так же ни одно блокчейн-сообщество, подвергшееся несправедливому нападению, не останется в одиночестве. Всегда найдутся похожие сообщества с похожими ценностями, и, если атаку удастся распознать, они могут встать на защиту её жертв — так же как за беззащитные национальные государства нередко вступается более широкое сообщество наций. Надо полагать, свою роль в самозащите блокчейн-сообществ сыграют и договоры между ними. Сообщества-нарушители могут оказаться в изоляции, а любое изолированное сообщество в сетевом мире быстро само оставит себя без ресурсов — без экономических партнёрств, культурных связей и прочих возможностей.
This is significantly different from the situation today, wherein just a handful of world powers have the capacity to lock an adversary out of the world’s credit markets, freeze their assets and so on. As things stand, one power (for example, the United States) or a handful of powers, can lock a community out of the world’s family of communities – that is to say, deny the target community’s ability to maintain necessary economic and cultural relations. In our scenario, a community can be frozen out of some relations, but that is determined by the consensus of the communities in the network, not the decision of a centralised authority.
Это разительно отличается от сегодняшнего положения дел, когда всего лишь горстка мировых держав способна отрезать противника от мировых кредитных рынков, заморозить его активы и так далее. Сегодня одна держава (например, США) или несколько держав могут изгнать сообщество из мировой семьи сообществ — то есть лишить сообщество-мишень возможности поддерживать необходимые ему экономические и культурные связи. В нашем сценарии сообщество тоже могут отлучить от каких-то связей, но решает это консенсус сообществ сети, а не воля централизованной власти.
13.3 Kinetic attacks on blockchain communities
13.3 Кинетические атаки на блокчейн-сообщества
So far, we have been thinking in terms of attacks on blockchain communities that involve irregular warfare and, in particular, information-theoretic attacks. These might involve misinformation or propaganda or injecting false narratives among blockchain community members.
До сих пор мы рассуждали об атаках на блокчейн-сообщества в логике иррегулярной войны — и прежде всего об атаках информационных: дезинформации, пропаганде, вбрасывании ложных нарративов в среду членов блокчейн-сообщества.
For many cyberstates, these might be the only viable vectors of attack since many cyberstates and virtual communities will not have physical territory, or alternatively, their physical territory may be widely distributed and not easily accessible or, for various reasons, not worth the cost of attacking with kinetic resources. But what of blockchain communities that have physical territory of some value? Suppose, for example, that a community held territory rich in natural resources like oil or rare earth minerals, and another actor used force to take the territory. Or imagine state-sponsored pirates that targeted the trade routes of the blockchain community. What then?
Для многих кибергосударств иных пригодных векторов атаки может и не найтись: у многих кибергосударств и виртуальных сообществ физической территории не будет вовсе, либо их территория будет широко разбросана и труднодоступна, либо — по тем или иным причинам — не будет стоить затрат на атаку кинетическими средствами. Но как быть с блокчейн-сообществами, чья физическая территория чего-то стоит? Предположим, к примеру, что сообщество владеет землёй, богатой природными ресурсами — нефтью или редкоземельными металлами, — и некий актор силой отбирает эту территорию. Или вообразите пиратов на государственном содержании, охотящихся на торговых путях блокчейн-сообщества. Что тогда?
Here, we need to be clear on all the possible considerations in play. It is not as simple as in the standard nation-state model, where a state has well-defined territory that it must defend. Indeed, as we saw in Chapter 10, there is a serious question about whether states would continue to have sovereign control over physical territory in the age of blockchain communities. There may be an entirely different level of governance for that.
Здесь нужно ясно видеть все обстоятельства, которые вступают в игру. Всё не так просто, как в стандартной модели национального государства, где у государства есть чётко очерченная территория, которую оно обязано оборонять. Более того, как мы видели в главе 10, ещё большой вопрос, сохранят ли государства суверенный контроль над физической территорией в эпоху блокчейн-сообществ. Для неё может сложиться совсем другой уровень управления.
What do we mean by this? One possible outcome is a situation in which states are in charge of the wellbeing of their citizens but in which territory is under the sovereign control of no single state (just as today Bitcoin and Ethereum are under the control of no single state) and there is a transnational decentralised title registry that tracks ownership of land independently of questions of sovereignty. With this way of thinking, no singular state would have sovereign control over any piece of physical territory, and sovereignty would be distributed among a global group of communities.
Что мы имеем в виду? Один из возможных исходов таков: государства отвечают за благополучие своих граждан, но территория не находится под суверенным контролем ни одного отдельно взятого государства (так и Bitcoin с Ethereum сегодня не подконтрольны ни одному государству), а владение землёй отслеживает транснациональный децентрализованный реестр прав собственности — независимо от вопросов суверенитета. При таком взгляде ни одно государство не имело бы суверенного контроля ни над одним клочком физической территории, а суверенитет был бы распределён среди глобального круга сообществ.
Of course, even if there was a regime like this for territorial ownership, it does not forestall the possibility of rogue actors wishing to seize property by force, ignoring the claims of ownership recorded by the global community. For example, let us say a community purchases territory near a valuable oil field, and some group then invades the valuable property, seizes it and lays claim to the natural resources, ignoring global consensus on ownership and mineral rights. The first thing that must be observed is that such a property is certainly no less defensible in this scenario than it is now. Traditional claims of sovereignty would not have made this property and its resources more easily defended. Presumably, it will be possible to purchase military assets (just as it is now), to build bases (just as it is now) and recruit professional soldiers (just as it is now).
Конечно, даже такой режим территориальной собственности не исключает появления акторов-изгоев, готовых захватывать собственность силой, невзирая на права владения, записанные глобальным сообществом. Скажем, сообщество покупает землю рядом с богатым нефтяным месторождением, а затем некая группа вторгается на этот лакомый участок, захватывает его и объявляет природные ресурсы своими — вопреки глобальному консенсусу о собственности и правах на недра. Первое, что надо отметить: оборонять такой участок в этом сценарии ничуть не труднее, чем сейчас. Традиционные притязания на суверенитет не сделали бы эту собственность и её ресурсы более защищёнными. Надо думать, по-прежнему можно будет закупать военную технику (как и сейчас), строить базы (как и сейчас) и нанимать профессиональных солдат (как и сейчас).
However, there is more to the story. If sovereignty is distributed and recognised globally, then preserving secure title to physical territory is also in everyone’s interest. In any case, it is certainly in the interest of every other individual and community that owns title to territory. This is because the failure to preserve the title of one community undermines the holdings of every other community. This, in turn, suggests that there are always a host of natural allies to any community that is a victim of this sort of land seizure by force. Indeed, just as it is in every Bitcoin user’s interest to recognise the authenticity of the ledger recording their ownership of bitcoin, it is likewise in every property owner’s interest to recognise the authenticity of the ledger that records their real estate ownership. No one can afford to say that a specific wallet address is invalid, for doing so invalidates every other wallet address.
Однако этим история не исчерпывается. Если суверенитет распределён и признан глобально, то в надёжности прав собственности на физическую территорию заинтересованы все. Во всяком случае, в ней заведомо заинтересованы все прочие люди и сообщества, у которых есть права на территорию. Ведь если права одного сообщества не удалось отстоять, под ударом оказываются владения всех остальных. А значит, у любого сообщества, ставшего жертвой такого силового захвата земли, всегда найдётся множество естественных союзников. В самом деле: как каждому пользователю Bitcoin выгодно признавать подлинность реестра, где записаны его биткоины, так и каждому собственнику выгодно признавать подлинность реестра, где записана его недвижимость. Никто не может позволить себе объявить какой-то отдельный адрес кошелька недействительным — ведь тем самым он объявил бы недействительными и все остальные адреса.
The situation we are describing is different from that of today in the following way. Presently, when a state is invaded, it is invaded by another state with a competing claim to sovereignty. What complicates this is that the sovereignty claim may involve any sort of justification, ranging from ethnic identity to some historical connection (real or imagined) or simply a vision for a new world order. All of these options and the resulting conflicts are possible because state claims of territorial sovereignty are inherently bogus. Such claims are justified by nothing of substance. They are based on invented histories, fables and imperial aspirations. We believe it is time to retire the traditional notion of states as territorial sovereigns. Instead, we think it is time to embrace the notion of context-dependent, overlapping sovereignties of the form articulated in Chapter 10. The effect of this reconceptualisation of territorial sovereignty is that many of the justifications for warfare are undermined – they are exposed as being empty. And one hopes that being thus exposed, they will no longer serve as triggers and fuel for kinetic conflicts.
Ситуация, которую мы описываем, отличается от сегодняшней вот чем. Сегодня, когда в государство вторгаются, вторгается другое государство — с конкурирующим притязанием на суверенитет. Дело осложняется тем, что такое притязание может опираться на какое угодно обоснование: от этнической идентичности до некой исторической связи (подлинной или мнимой) или попросту до замысла нового мирового порядка. Все эти варианты — и порождаемые ими конфликты — возможны потому, что притязания государств на территориальный суверенитет дутые по самой своей природе. Ничем существенным они не подкреплены. Они выросли из выдуманных историй, небылиц и имперских амбиций. Мы убеждены: традиционное представление о государствах как о территориальных суверенах пора отправить на покой. Пора принять взамен представление о зависящих от контекста, пересекающихся суверенитетах — в том виде, в каком оно изложено в главе 10. Такое переосмысление территориального суверенитета подрывает многие оправдания войны: обнажается их пустота. И хочется надеяться, что, разоблачённые, они перестанут служить спусковым крючком и топливом кинетических конфликтов.
13.4 Softwar
13.4 Софтвар
In the previous two sections of this chapter, we looked at how blockchain communities will engage in two forms of warfare: PSYOP and kinetic warfare. However, there is a third kind of warfare that does not cleanly fall within these two categories – let us call it softwar or, if you prefer, cyber warfare, and let us take it to involve hacking attacks, including worms, viruses, denial-of-service attacks and so on. Such attacks might accompany a kinetic attack (for example, with the goal of disrupting command and control operations), and they might be part of a PSYOP effort (for example, preventing a community from responding to a disinformation campaign). However, they are nevertheless a different animal. For that matter, digital warfare may be more than a different animal; it may, in the fullness of time, become the most important form of warfare. For blockchain communities, cyber warfare attacks are certainly a significant concern.
В двух предыдущих разделах этой главы мы разобрали, как блокчейн-сообщества будут вести войну двух видов: психологические операции и кинетическую войну. Но есть и третий вид войны, который аккуратно в эти две категории не укладывается. Назовём его софтваром — или, если угодно, кибервойной — и условимся, что речь идёт о хакерских атаках: червях, вирусах, атаках типа «отказ в обслуживании» и так далее. Такие атаки могут сопровождать кинетический удар (например, чтобы нарушить работу командования и управления), а могут быть частью психологической операции (например, чтобы не дать сообществу ответить на кампанию дезинформации). И всё же это зверь другой породы. Больше того: цифровая война — не просто другой зверь; со временем она может стать самой важной формой войны. Для блокчейн-сообществ кибератаки — несомненно, серьёзный повод для беспокойства.
In his fascinating book Softwar, Major Lowery develops a theory of why softwar is not merely important but urgently important as it may ultimately become the future of warfare. To understand why, we need to dive deeper into his analysis.
В своей увлекательной книге Softwar майор Лоури выстраивает теорию, объясняющую, почему софтвар не просто важен, а важен безотлагательно: в конечном счёте за ним может оказаться будущее войны. Чтобы понять почему, придётся глубже вникнуть в его анализ.
Lowery has an interesting take on warfare, which is that it is primarily a tool of decentralisation. If you find yourself in a situation under the control of a system of governance that you do not consider ethically valid, and if there is no way to change that system or to exit, then you either have to accept the centralised authority or find some alternative way to resist it in order to achieve decentralisation. In some instances, the only alternative is to raise the physical costs of centralisation to the point where it is no longer worth the effort to fight to maintain centralisation.6
У Лоури любопытный взгляд на войну: для него это прежде всего инструмент децентрализации. Если вы оказались под контролем системы управления, которую не считаете этически состоятельной, и ни изменить эту систему, ни выйти из неё нельзя, вам остаётся либо смириться с централизованной властью, либо найти иной способ сопротивляться ей — чтобы добиться децентрализации. Порой единственная альтернатива — поднять физическую цену централизации так высоко, что бороться за её сохранение больше не имеет смысла.6
Parenthetically, we should not let it pass unremarked that kinetic warfare is also a predominant tool for governmental centralisers. History is full of empires that used force to establish centralised control over vast – sometimes global – territories. From the kings of Mesopotamia through the Roman Empire and the Spanish Conquistadors to the present day, kinetic warfare has been a popular tool of centralisers.
Попутно заметим в скобках то, чего нельзя оставить без внимания: кинетическая война — ещё и главный инструмент централизаторов государственной власти. История полна империй, которые силой устанавливали централизованный контроль над огромными — порой глобальными — территориями. От царей Месопотамии через Римскую империю и испанских конкистадоров до наших дней кинетическая война оставалась у централизаторов ходовым инструментом.
For the moment, let us entertain Major Lowery’s ‘war-as-decentralisation’ thesis. It is certainly reasonable to argue that many colonial revolutions were successful because the revolutionaries were able to use physical means to raise the cost of maintaining a centralised government so much that the central authority decided it was no longer worth the investment. For example, the British Empire could have no doubt maintained its war against the American colonies much longer than it did but decided it simply was not worth the cost of doing so. A similar story played out in South America when Simón Bolivar resisted the Spanish Crown. Could the Spanish Crown have maintained its control of South America? Well, would it have been worth the expense?
Примем пока тезис майора Лоури: «война как децентрализация». Вполне разумно утверждать, что многие колониальные революции удались потому, что революционеры сумели физическими средствами поднять цену содержания централизованного правительства настолько, что центральная власть сочла: вложения того больше не стоят. Скажем, Британская империя, без сомнения, могла бы вести войну против американских колоний куда дольше, чем вела, но решила, что это попросту не стоит затрат. Похожая история разыгралась в Южной Америке, когда Симон Боливар восстал против испанской короны. Могла ли испанская корона удержать контроль над Южной Америкой? Что ж — а оправдались бы расходы?
This then is the key idea: to break centralised authority’s control over oneself, one must raise the costs of maintaining control. Warfare – kinetic warfare – is the method used for imposing such costs. Now, the question becomes, what is the analogous way of raising costs in the case of digital warfare? Here, your initial thought might be that we can impose a cost by using various firewalls and software security measures to protect a community against hackers. However, Major Lowery claims that this is actually only effective in the short term – until an innovative hacker comes up with a new zero-day exploit to attack your digital infrastructure. The thing is, there are always exploits to be found. Simple security shields are not enough. One must impose an actual cost.7
Вот, стало быть, ключевая идея: чтобы вырваться из-под контроля централизованной власти, нужно поднять цену поддержания этого контроля. Война — кинетическая война — и есть способ навязать такую цену. Теперь вопрос: как поднимать цену аналогичным образом, когда война цифровая? Вам, вероятно, первым делом придёт в голову, что навязать цену можно с помощью всевозможных файрволов и программных средств защиты, прикрывающих сообщество от хакеров. Однако майор Лоури утверждает: на деле это работает лишь на коротком отрезке — пока какой-нибудь изобретательный хакер не придумает новый эксплойт нулевого дня для атаки на вашу цифровую инфраструктуру. Беда в том, что эксплойты находятся всегда. Одних защитных заслонов мало. Нужно навязать противнику реальную цену.7
For example, there are techniques for fighting spam in which a transaction on the network requires a micropayment. You can spam a million addresses if you want, but those micropayments add up, imposing a cost significant enough to make spamming not worth the trouble.
Например, существуют приёмы борьбы со спамом, при которых транзакция в сети требует микроплатежа. Хотите — рассылайте спам на миллион адресов, но микроплатежи накапливаются, и цена выходит настолько ощутимой, что возиться со спамом уже невыгодно.
As Major Lowery notes, Bitcoin’s proof-of-work protocol does essentially the same thing.8 One can try to seize control of the Bitcoin network, but the barrier is not the need to break through some firewall. There is no firewall to break through. Everyone already has access to the network. The cost arises from the attempt to acquire enough hashing power to take control of the network. As we noted earlier, quite apart from the cost of buying enough miners with enough hashing power, this means paying for enormous amounts of energy – something in the order of the cost of Finland’s energy usage.
Как отмечает майор Лоури, протокол доказательства работы у Bitcoin делает, в сущности, то же самое.8 Попытаться захватить контроль над сетью Bitcoin можно, но преграда здесь не в том, что нужно пробить некий файрвол. Пробивать нечего: доступ к сети и так открыт каждому. Издержки создаёт сама попытка набрать столько хеш-мощности, чтобы взять сеть под контроль. Как мы уже говорили, дело не только в цене самих майнеров с достаточной хеш-мощностью: придётся ещё оплачивать колоссальные объёмы энергии — счёт выйдет порядка стоимости всего энергопотребления Финляндии.
Another way to look at this is that the energy demands of proof-of-work protocols can become the new version of kinetic warfare, at least as far as digital warfare goes. As Lowery observes, this is not some small piece of the warfare pie, but in the fullness of time, it will be the biggest piece of the pie and maintaining proof-of-work protocols is the new city walls or the new Patriot missile systems.
На это можно взглянуть и иначе: энергетические аппетиты протоколов доказательства работы способны стать новой версией кинетической войны — по крайней мере, в той части, что касается войны цифровой. И, как замечает Лоури, это не скромный кусочек военного пирога: со временем он станет самым большим куском, а поддержание протоколов доказательства работы — новыми городскими стенами, новыми ЗРК «Пэтриот».
So far, it sounds like proof of work is a defensive strategy. Can it also be deployed as an offensive strategy? – for example, if a blockchain community or collection of blockchain communities chose to act against a rogue community that engaged in slavery or committed egregious environmental pollution or prohibited exit for its citizens? The answer to this question is not entirely clear.
Пока всё это звучит так, будто доказательство работы — стратегия оборонительная. А можно ли пустить его в ход и в наступлении — скажем, если блокчейн-сообщество или союз блокчейн-сообществ решит выступить против сообщества-изгоя, которое практикует рабство, чудовищно загрязняет природу или запрещает своим гражданам выход? Ответ на этот вопрос не вполне ясен.
On the one hand, if you had majority control of a proof-of-work network, it would be relatively easy to impose constraints on the network and censor network actors. For example, if there are bad actors on the global stage, and if we had the majority of hashing power in some critical blockchain application to which a bad actor needed access, then we could indeed punish them. We believe this is part of why Major Lowery sees an urgency in the United States having a robust presence in the crypto scene – if the US could control such critical networks by controlling a majority of the hashing power, it could punish its enemies very effectively.
С одной стороны, контролируй вы большинство в сети с доказательством работы, вам было бы сравнительно несложно навязывать сети ограничения и цензурировать её участников. Скажем, есть на мировой арене злоумышленники, а у нас — большинство хеш-мощности в каком-нибудь критически важном блокчейн-приложении, без доступа к которому злоумышленнику не обойтись; тогда мы и впрямь могли бы его наказать. Мы полагаем, отчасти поэтому майор Лоури и считает делом неотложным, чтобы Соединённые Штаты прочно обосновались в криптоиндустрии: контролируй США такие критически важные сети через большинство хеш-мощности, они могли бы весьма действенно карать своих врагов.
Regarding Major Lowery’s proposal, the first question has to be whether proof of work is really the deciding factor. Why not proof of stake? It is understandable why someone like Major Lowery, who comes from a military background, would see a similarity between proof of work and kinetic military activities. Both involve the expenditure of energy. In the case of traditional warfare, the energy is expended in the form of chemical energy released in the firing of shells and bullets or in the detonation of grenades and bombs. Thus, the potential force is maintained in chemical energy until it is released on the battlefield in the form of kinetic energy. Similarly, tremendous energy is expended in the transportation of forces to the battlefield and in the logistical supply chain. Again, we can think of fuel as being chemical energy that is translated into kinetic energy when troops and supplies are delivered to the battlefield. The energy expended in proof-of-work protocols is supposed to play an analogous role to the use of energy in the military context. But does it?
Первый вопрос к предложению майора Лоури: действительно ли всё решает именно доказательство работы? Почему не доказательство доли? Понятно, отчего человеку с военным прошлым, такому как майор Лоури, видится сходство между доказательством работы и кинетическими военными действиями: и там и там расходуется энергия. В традиционной войне она тратится в виде химической энергии — той, что высвобождается при выстреле снаряда и пули, при подрыве гранаты и бомбы. Потенциальная сила запасена в химической энергии — до тех пор, пока на поле боя не высвободится в виде энергии кинетической. Огромная энергия уходит и на переброску войск к полю боя, и на логистическую цепочку снабжения: топливо можно опять же считать химической энергией, которая обращается в кинетическую, когда войска и грузы прибывают на передовую. Энергии, сжигаемой в протоколах доказательства работы, отведена роль, аналогичная роли энергии в военном деле. Но так ли это?
We are sceptical. Is the expenditure of energy in proof of work really what is doing the labour here, or is it merely an artefact of some deeper principle? We are inclined to think the latter. To see why we are sceptical, consider the question of whether a proof-of-stake protocol could not accomplish precisely the same thing as proof of work in this context. For example, in the case of proof of work, we noted that it simply would not be worth the trouble to acquire enough hashing power and use enough energy to take control of a proof-of-work network. Ultimately, this is simply to say it is not worth the financial cost of doing so. The energy is there if you want to pay for it, and the hashing power is hypothetically there if you have unlimited resources to pay for it. But is it worth the cost?
Мы настроены скептически. Действительно ли всю работу здесь делает расход энергии в доказательстве работы — или это лишь побочное проявление какого-то более глубокого принципа? Мы склоняемся ко второму. Чтобы понять источник нашего скепсиса, задайтесь вопросом: разве протокол доказательства доли не добился бы в этом контексте ровно того же, чего добивается доказательство работы? Вспомним, к примеру: говоря о доказательстве работы, мы отмечали, что набирать хеш-мощность и жечь энергию ради захвата сети попросту не стоит хлопот. А это, в конечном счёте, значит одно: дело не окупает финансовых затрат. Энергия найдётся, если вы готовы за неё платить; и хеш-мощность, гипотетически, найдётся — были бы у вас неограниченные ресурсы, чтобы за неё заплатить. Но стоит ли оно таких денег?
Of course, we can ask precisely the same question about a proof-of-stake protocol. Is it worth the expense to acquire enough of a cryptocurrency – let us say ETH – and stake it with the goal of gaining control of the Ethereum network? As of this writing, there is the equivalent of $90 billion staked in the Ethereum protocol.9 Based on the assumption that you would have to purchase enough ETH and stake it to seize control of the network, you would be looking at a monumental expense. Keep in mind that any effort to acquire 50% of all staked ETH would send the asset’s price skyrocketing like never before – even attempting to corner 10% of the staked ETH market would have an enormous impact on ETH price. It is very difficult to grasp just how expensive it would be to execute such a project. You also face the prospect of being penalised – having your staked assets frozen or even seized if you are a bad actor in the network.10
Разумеется, ровно тот же вопрос можно задать и о протоколе доказательства доли. Окупятся ли траты на то, чтобы скупить достаточно криптовалюты — скажем, ETH — и отправить её в стейкинг с целью заполучить контроль над сетью Ethereum? Пока мы пишем эти строки, в стейкинге протокола Ethereum находится эквивалент 90 млрд долларов.9 Если исходить из того, что для захвата сети вам пришлось бы купить и поставить в стейкинг достаточную долю ETH, расходы выйдут исполинские. Учтите: любая попытка заполучить 50 % всего ETH в стейкинге взвинтила бы цену актива до невиданных высот — даже заход на 10 % этого рынка резко сказался бы на цене ETH. Трудно даже вообразить, во что обошёлся бы такой проект. Вдобавок вам грозит наказание: если вы злоумышленник в сети, ваши активы в стейкинге могут заморозить, а то и конфисковать.10
We think the moral here is that the fundamental axiom of conflict is not the application of physical energy but rather the expenditure of value. When warfare is expensive, it is often because one side of the conflict determines that it is worth the expenditure of resources to try and impose their will. In the age of empires, it could be worth the expenditure because there was treasure to be gained from winning the war. In the current era, which we could call the neoliberal era, the prizes are free markets and all the financial benefits that flow from controlling those markets and the natural resources that can be unlocked. If the potential market is small, it may not be worth the trouble to subdue it.
Мораль, на наш взгляд, такова: фундаментальная аксиома конфликта — не применение физической энергии, а расходование ценности. Когда война обходится дорого, то чаще всего потому, что одна из сторон конфликта решила: попытка навязать свою волю стоит потраченных ресурсов. В эпоху империй траты могли окупаться: победа в войне сулила сокровища. В нынешнюю эпоху — назовём её неолиберальной — приз иной: свободные рынки — и все финансовые выгоды, какие даёт контроль над этими рынками и над открывающимися вместе с ними природными ресурсами. А если потенциальный рынок мал, то и возиться с его покорением, возможно, не стоит.
What we are suggesting then is that the fundamental axiom of warfare has little to do with the amount of kinetic forces released or the amount of energy consumed and everything to do with questions of value and the expense (by whatever means) of acquiring something of value (be that mineral rights or open markets or treasure). Kinetic warfare with expenditure of energy is one form that conflict can take but certainly not the only form, and at the end of the day, it is not a reliable measure of power.
Итак, вот что мы хотим сказать: фундаментальная аксиома войны почти не связана с тем, сколько высвобождено кинетической силы и сколько сожжено энергии, — зато напрямую связана с вопросами ценности и с тем, во что обходится (какими бы средствами это ни достигалось) приобретение чего-то ценного, будь то права на недра, открытые рынки или сокровища. Кинетическая война с её расходом энергии — одна из форм, какие может принимать конфликт, но далеко не единственная, и в конечном счёте надёжной мерой силы её не назовёшь.
We can see this by reflecting on rich nations throughout history. They certainly did not always maintain standing armies and would purchase mercenary forces when necessary. They could also bring about their goals through what neoliberals today call ‘soft power’, which is just another way of saying that they can exert their financial clout in numerous ways – for example, by buying influence or gifting money or offering favourable trade relationships or, on the flip side, by threatening economic penalties and so on. Traditional warfare is another version of this – a threat to financially penalise the adversary if they do not conform to one’s will. Proof of work is just one way of imposing costs. But then, so too is proof of stake.
Убедиться в этом можно, вспомнив богатые нации разных эпох. Постоянные армии они держали далеко не всегда, а при нужде покупали наёмников. Своих целей они умели добиваться и тем, что нынешние неолибералы называют «мягкой силой», — а это лишь другое название умения пускать в ход финансовый вес, и способов тут множество: покупать влияние, одаривать деньгами, предлагать выгодные торговые отношения — или, наоборот, грозить экономическими карами, и так далее. Традиционная война — ещё одна разновидность того же самого: угроза наказать противника финансово, если он не покорится вашей воле. Доказательство работы — лишь один из способов навязать цену. Но ведь и доказательство доли — тоже.
All of this leads us back to the question of what recourse there will be to act against bad-actor blockchain communities. As noted earlier, the principal recourse is similar to soft power solutions widely used today. However, such soft power will be decentralised rather than centralised. There will be no global cop, like the United States or a centralised authority like the UN or the World Bank, but rather the collective action of a global community of blockchain communities.
Всё это возвращает нас к вопросу: какие меры останутся в запасе против блокчейн-сообществ-нарушителей? Как уже говорилось, главное средство здесь сродни решениям из арсенала «мягкой силы», которые широко применяются и сегодня. Только такая мягкая сила будет децентрализованной, а не централизованной. Не будет ни мирового полицейского вроде Соединённых Штатов, ни централизованной власти вроде ООН или Всемирного банка — будет коллективное действие глобального сообщества блокчейн-сообществ.
As we noted, any nodes run by a criminal actor would be subject to penalty. In the case of proof-of-stake nodes, like those supporting Ethereum, staked assets could be forfeited. In the case of proof of work, blocking the offending party from the network is a possibility. Such forms of digital excommunication for a rogue community would be extreme but certainly possible in cases that required an extraordinary response – for example, in acting against a neo-Nazi empire.
Как мы уже отмечали, любые узлы под управлением преступника подлежат наказанию. У узлов на доказательстве доли — вроде тех, что поддерживают Ethereum, — можно конфисковать активы в стейкинге. При доказательстве работы есть возможность отрезать провинившуюся сторону от сети. Для сообщества-изгоя такое цифровое отлучение — мера крайняя, но вполне возможная там, где требуется чрезвычайный ответ: например, против неонацистской империи.
Certainly, there is a danger that blockchain groupthink could take things too far and be too liberal in its use of excommunication, but as we said, such decisions would no longer be in the hands of a single power nor in the hands of a body like the UN, in which power resides in the votes of arbitrarily constructed and obsolete nation states. The power would lie in a decentralised network of global blockchain protocols like Bitcoin and Ethereum and whatever other protocols may prove critical to the conduct of government business.
Опасность, конечно, есть: групповое мышление блокчейн-мира может зайти слишком далеко и распоряжаться отлучением чересчур вольно. Но, как мы уже сказали, такие решения больше не будут ни в руках одной державы, ни в руках органа вроде ООН, где власть сосредоточена в голосах произвольно скроенных и устаревших национальных государств. Власть будет принадлежать децентрализованной сети глобальных блокчейн-протоколов — Bitcoin, Ethereum и любых других, какие окажутся критически важными для ведения правительственных дел.
To be sure, there will be cases in which global blockchain communities do not act in accord with our desires. It will certainly be frustrating to communities like the United States that believe in their ‘exceptionalism’, and it will be equally frustrating to actors that somehow manage to be frozen out of the global community because of their actions. We cannot promise that everyone will be happy with the results (an impossibility), nor can we even promise that the global community will always make the correct decisions. All we can really promise is that the decision will be decentralised, the actions will be decentralised and that it will be driven by the core values of the stakeholders in a global community.
Не обойдётся, спору нет, и без случаев, когда глобальные блокчейн-сообщества поступят не так, как хотелось бы нам. Это наверняка будет злить сообщества вроде Соединённых Штатов, верящие в собственную «исключительность», — и ничуть не меньше будет злить акторов, которые своими действиями умудрятся оказаться за бортом глобального сообщества. Мы не можем обещать, что довольны останутся все (такого не бывает); не можем обещать даже того, что глобальное сообщество всегда будет принимать верные решения. Единственное, что мы действительно можем обещать: решение будет децентрализованным, действия будут децентрализованными, а направлять их будут базовые ценности заинтересованных сторон глобального сообщества.
But what if physical action is also necessary? What if removing an actor from the global community is not enough? What if it is a neo-Bronze-Age empire with no digital footprint causing physical harm to others? If the bad-actor community has a physical presence in the world, then we can bring the same kinetic forces to bear on it as we do today. As a last resort, physical harm may be met with physical force. However, if the bad-actor community has a distributed or nonexistent physical footprint, there is little that one can do in terms of traditional military and policing actions. You cannot monitor or censor them online, and you cannot locate them in physical space either. So, what is the solution?
Но что, если понадобится и физическое действие? Что, если исключить актора из глобального сообщества недостаточно? Что, если перед нами империя нового бронзового века: цифрового следа — никакого, а физический вред другим — вполне реальный? Когда у сообщества-нарушителя есть физическое присутствие в мире, против него можно двинуть те же кинетические силы, что и сегодня. В крайнем случае на физический вред можно ответить физической силой. Но когда физический след сообщества-нарушителя распределён — или его нет вовсе, — традиционными военными и полицейскими действиями мало чего добьёшься. Таких не отследишь и не подвергнешь цензуре онлайн — но и в физическом пространстве их не отыскать. Так в чём же решение?
The first question that needs to be asked is how much harm such a community can actually do. If they have a minimal physical footprint, there is likewise a limit to what they can do in terms of physically oppressing individuals or harming the environment. This is not to say harm is impossible, but it is to say that environmental and human rights abuses are harder to execute by a community that is scattered around the world and without any territorial control. It is not, of course, unimaginable. Terrorist organisations, after all, are structured in this way, as indeed are many drug cartels. For that matter, there might be a distributed online community that maintains household slaves. The question is, what could be done in such cases?
Первым делом стоит спросить: а много ли вреда такое сообщество вообще способно причинить? Если его физический след минимален, то ограничены и его возможности физически угнетать людей или вредить окружающей среде. Это не значит, что вред невозможен; это значит, что сообществу, разбросанному по всему миру и не контролирующему никакой территории, труднее посягать на окружающую среду и права человека. Вообразить такое, разумеется, можно: в конце концов, именно так устроены террористические организации, да и многие наркокартели. Если уж на то пошло, может найтись и распределённое онлайн-сообщество, где держат домашних рабов. Вопрос вот в чём: что можно сделать в подобных случаях?
Let us start with the example of the community keeping slaves. Assuming that our slaver community existed, there would be real-world victims in need of help. What then is to be done? There is no obstacle to initiating police action on a case-by-case basis, nor even to taking advantage of assassination markets if it came to that. If there are real-world victims of a community and its failed morals, there are real-world policing solutions, although this would be a new form of policing – decentralised in organisation and backed by globally shared values. The same form of decentralised police action would apply to the cases of terrorist organisations and drug cartels as well.
Начнём с примера сообщества, которое держит рабов. Существуй такое рабовладельческое сообщество на самом деле, в реальном мире были бы жертвы, нуждающиеся в помощи. Что же тогда делать? Ничто не мешает начинать полицейские операции по каждому конкретному случаю — а если уж до того дойдёт, то и прибегнуть к рынкам заказных убийств. Раз у сообщества с его несостоятельной моралью есть жертвы в реальном мире, найдутся и полицейские решения в реальном мире — хотя это будет полиция нового образца: децентрализованная по устройству и опирающаяся на ценности, разделяемые всем миром. Такие же децентрализованные полицейские действия применимы и к случаям террористических организаций и наркокартелей.
Of course, in the case of terrorist organisations and drug cartels, we are talking about complex adaptive systems which require a distinctive vector of attack. The optimal strategy is to attack such bad-actor communities in much the way Waltz envisioned. Once such a community is infiltrated and can be thus monitored, it will be possible to stress its network by targeting individuals (or individual nodes), assessing the effects on the network, developing new targets and proceeding in this manner. The effectiveness of such efforts would be a function of the strength of consensus among the global community that the harm is great and that kinetic action or PSYOP or softwar (or any combination of all three) is required. Again, all of this assumes that efforts to negotiate solutions have failed despite the application of blockchain technologies to assist those efforts.
Разумеется, в случае террористических организаций и наркокартелей мы имеем дело со сложными адаптивными системами, а против них нужен особый вектор атаки. Оптимальная стратегия — бить по таким сообществам-нарушителям примерно так, как это представлял себе Уолц. Внедрившись в такое сообщество и получив возможность за ним наблюдать, можно создавать нагрузку на его сеть: бить по отдельным людям (или отдельным узлам), оценивать эффект для сети, намечать новые мишени — и продолжать в том же духе. Успех таких усилий будет прямо зависеть от того, насколько прочен консенсус мирового сообщества в том, что вред велик и что без кинетических действий, PSYOP или софтвара — либо любого сочетания всех трёх — не обойтись. И снова оговоримся: всё это исходит из того, что попытки договориться провалились, хотя им в помощь были брошены блокчейн-технологии.
Of course, a sufficiently wealthy and powerful terrestrial community might have the resources to forestall any attempt to police its actions and the actions of its individual members. In such a circumstance, kinetic warfare responses may not be a viable solution. However, it is very difficult to imagine that a community could acquire that much wealth while being cut off from the global blockchain community, here assuming that blockchain technology will be (with the help of AI and other incorporated technologies) the global engine of wealth. How much value in resources can an isolated bad-actor community actually sacrifice to outlast punitive action in these cases? As with all conflicts, including kinetic warfare, there are no guarantees. In each case, the targeted community has to decide if its continued behaviour is worth the price.
Разумеется, у достаточно богатого и могущественного земного сообщества может хватить ресурсов, чтобы упредить любую попытку призвать к порядку само сообщество — и отдельных его членов. При таком раскладе кинетический военный ответ может оказаться негодным решением. Однако очень трудно представить, чтобы сообщество скопило такое богатство, будучи отрезанным от глобального блокчейн-сообщества, — если исходить из того, что блокчейн-технологии (вместе с ИИ и другими встроенными технологиями) станут мировым двигателем богатства. Много ли ценных ресурсов изолированное сообщество-нарушитель в самом деле способно принести в жертву, чтобы пересидеть карательные меры в подобных случаях? Как и в любом конфликте — включая кинетическую войну, — гарантий тут нет. Каждый раз сообществу-мишени приходится решать, стоит ли такой цены его дальнейшее поведение.
We have ended this chapter on a nuanced note, which is appropriate given the conceptual limits we encounter when we begin to think about bad actors and the strategies for dealing with such actors in a decentralised, post-nation-state world. However, this is not the only case where we encounter the conceptual limits to what can be achieved. In Chapter 15, we will explore some of those limits. Before we pursue that conversation, we need to dive deeper into the nature of the technology itself to better understand both its promise and its limits. We resume this exploration in the next chapter.
Мы завершили эту главу на взвешенной ноте — и это уместно, если учесть, в какие концептуальные пределы мы упираемся, едва начав думать о злоумышленниках и о том, как противостоять им в децентрализованном мире, пришедшем на смену национальным государствам. Но это не единственный случай, когда мы натыкаемся на концептуальные пределы достижимого. Часть этих пределов мы исследуем в главе 15. Однако прежде чем продолжать этот разговор, нужно глубже вникнуть в природу самой технологии — чтобы лучше понять и то, что она обещает, и то, где её пределы. К этому исследованию мы вернёмся в следующей главе.